Книга Между нами лёд, страница 23 – Лиана Райт

Последнее слово прозвучало в комнате слишком громко.

Не по звуку. По смыслу.

Я сразу поняла, что ударила туда, куда нельзя было бить в первый день. Но поздно. Он уже смотрел на меня так, что воздух между нами стал плотнее от его недовольства.

— Нормальный человек, — повторил он.

Вот и всё.

Не злость даже. Не ярость. Гораздо хуже — то ледяное, сдержанное напряжение, которое бывает у людей, давно научившихся облекать любую боль в вежливость.

— Осторожнее с тем, чего вы пока не понимаете, — сказал он.

Я сделала вдох.

И только теперь, в эту паузу после сказанного, до меня наконец дошла вся полнота того, что я увидела.

Не мужчина с редким приступом. Не сильный маг, скрывающий слабость. И не человек, который просто слишком много работает и мало отдыхает, как половина чиновников этого королевства.

Дарен жил так постоянно.

Севший голос. Холодные руки. Темнеющий под кожей рисунок сосудов. Средства, не отменяющие цену, а помогающие телу быстрее вернуться в строй. Дом, из которого вычищена почти вся бытовая магия, словно даже её безобидный отзвук рядом с ним был уже лишним. Режим, подстроенный не под комфорт, а под точную меру того, сколько он может отдать — и сколько потом придётся собрать обратно.

И поверх всего этого — безупречный костюм, тихая речь, идеально выверенные жесты и город, который боится его ледяного ореола, даже не подозревая, что самое страшное не в слухах.

Самое страшное было в другом: в том, сколько в нём уже давно считалось нормой.

Я смотрела на него и впервые за весь день не разозлилась.

Не потому что смягчилась. Не потому что увидела что-то нежное. Просто злость требует ощущения, что перед тобой человек, который упрямится из прихоти. А Дарен в эту секунду выглядел так, будто дело давно уже не в прихоти. Будто раз за разом он заходил в магию глубже, чем следовало живому человеку, а потом с холодной привычкой собирал себя обратно.

И, вероятно, именно это и было его настоящей магией.

Не холод.

Не сила.

Не легенда.

Способность заставлять мир считать привычным то, что давно уже вышло за пределы человеческой меры.

— Милорд, — сказала я наконец, и голос мой прозвучал гораздо тише, чем я хотела. — Кто бы ни вел вас до сих пор, он не лечил. Он удерживал вас в рабочем состоянии.

Что-то мелькнуло у него в лице.

Так быстро, что в другой день я решила бы, что мне показалось.

Усталость? Гнев? Насмешка над моей поздней догадкой?

— Ваша проницательность утомляет, — ответил он.

Потом отвернулся, взял со спинки кресла сюртук и надел его тем же точным, слишком собранным движением, каким люди надевают не одежду, а маску.

Я стояла посреди комнаты и смотрела, как ткань снова скрывает линии его тела, как ворот возвращает дистанцию, как чужая воля по кускам собирает обратно образ, который город узнаёт и боится.

И думала только об одном.

Весь город шептал о Вампире.

Но если бы они увидели его руки, услышали этот голос после работы на пределе и поняли, в каком состоянии он вообще продолжает жить, они бы, возможно, испугались не сильнее.

Они бы просто наконец испугались правильно.

На следующее утро я уже не чувствовала себя в этом доме гостьей.

Желанной — тем более. Но и гостьей тоже нет. Гость ждёт, пока ему подадут, объяснят, позволят. Я же проснулась с совершенно другим ощущением: меня сюда привезли не для того, чтобы я восхищенно ходила вдоль стен и угадывала настроение хозяина по температуре воздуха.