Книга Между нами лёд, страница 70 – Лиана Райт

На столе лежали его бумаги. Чернильница. нож для писем. Остывшая чашка. И в этом привычном порядке меня вдруг с такой силой кольнуло чувство собственной ничтожности, что пришлось остановиться у двери и сделать вдох.

Сколько ночей он провел здесь до меня?

Сколько решений принимал за этим столом?

Сколько людей входило сюда с поклоном, с осторожностью, с готовностью считать его силу чем-то почти нечеловеческим?

Сколько женщин, если они были, любили его легче, проще, без этой больничной аккуратности в жестах и без моего дурацкого стремления всё сначала понять, а потом уже погибать?

Комната молчала.

Я подошла к столу и положила заявление поверх папки с еще не подписанными бумагами. Очень ровно. Очень тихо. Так, будто сама форма жеста могла придать ему больше достоинства, чем было во мне.

Белый лист смотрелся на темном дереве почти вызывающе.

И я вдруг подумала, что он увидит его вот так: откроет дверь, войдёт, снимет перчатку, скользнет взглядом по столу — и сразу поймёт. Без необходимости читать до конца. Сразу увидит и сухость, и упрямство, и ту последнюю женскую жестокость, с которой иногда приходится спасать себя от собственного сердца.

У меня перехватило горло.

Потому что за этим столом он опять станет больше меня.

Как всегда.

Человек, к которому приходят с печатями, а не со слезами.

Мужчина, который даже после такой ночи сумеет взять бумагу двумя пальцами, прочесть и не позволить себе ни одного лишнего жеста.

А я?

Я останусь тем, чем и была на самом деле с самого начала: женщиной, слишком глубоко влюбившейся в человека, чья жизнь, чья сила, чья боль, чья легенда в любом случае больше и тяжелее, чем всё моё маленькое, земное, жалкое “люблю”.

Мне захотелось схватить письмо обратно.

Унести. Спрятать. Сделать вид, будто ничего не произошло.

Но именно это и стало бы окончательной капитуляцией.

Я стояла у его стола, смотрела на сложенный лист и чувствовала одну только тихую тоску — не бурную, не красивую, не достойную романов. Женскую, серую, унизительную. Такую, от которой не хочется ни рыдать, ни биться о стены. Только очень медленно исчезнуть из того места, где счастье оказалось слишком большим для твоих сил.

Я уже повернулась к двери, когда услышала за спиной:

— Вы хотя бы могли подождать, пока я войду.

Дарен говорил спокойно.

И от этого мне стало хуже, чем если бы он закричал.

Я не обернулась сразу.

Потому что знала: если сейчас встречу его взгляд, то весь этот сухой, вымученный порядок, в который я с таким трудом собрала утро, рассыплется от одного только выражения его лица. А я слишком долго писала эту бумагу, чтобы дать ей умереть так быстро.

— Это заявление, — сказала я, глядя в окно. — Не любовное письмо. Для него не требуется вручение из рук в руки.

Дарен закрыл дверь.

Тихо. Как всегда. И от этого спокойствия по коже сразу пошёл холодок.

— Тэа.

Вот только имя.

Но в нём уже было достаточно, чтобы я медленно, очень неохотно всё же обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от стола, всё ещё в темном утреннем сюртуке, с перчатками в одной руке и тем самым выражением лица, которое я успела изучить за последние недели слишком хорошо.

Полное отсутствие лишнего. Полное отсутствие света. И очень глубокая, почти пугающая собранность — не магическая, нет. Мужская. Та, с которой люди обычно не спорят, если не хотят, чтобы им потом долго вспоминали каждое слово.