Книга Между нами лёд, страница 67 – Лиана Райт

Дарен повернул голову, не до конца, только немного, и я сразу поняла: он знает, что я не сплю.

— Рано, — сказал он.

Голос был ниже обычного, мягче после сна, и от этого мне стало ещё хуже.

— Для кого? — спросила я.

Он застегнул вторую манжету.

— Для сожалений.

Я чуть не рассмеялась от того, насколько точно он всегда умел бить туда, куда мне самой смотреть не хотелось.

— Вы самоуверенны.

— Я внимателен.

Потом он всё-таки обернулся.

Свет ложился ему на лицо ровно, безжалостно.

Никакой ночной мягкости. Никакого спасительного полумрака.

Всё то же резкое, взрослое лицо, которое город мог бы назвать красивым, если бы не боялся слишком сильно. И взгляд — спокойный, тяжёлый, уже не ночной. Мужчина, который снова надевал на себя день, как хорошо сшитую одежду.

И я вдруг с унизительной ясностью почувствовала свою малость рядом с ним. Не потому, что он сделал меня меньше. Потому что я сама увидела, насколько огромен он в моей жизни — и насколько ничтожной рядом с этой величиной становится моя жалкая попытка сохранить видимость порядка.

Я отвела глаза первой.

Потому что если бы продолжила смотреть, то, кажется, заплакала бы прямо там, на его подушке, как девочка.

А этого я не хотела для себя даже теперь.

Особенно теперь.

Он ничего не говорил, пока одевался.

И именно в этом молчании было больше близости, чем я, наверное, выдержала бы, скажи он что-нибудь красивое, осторожное или, не дай бог, нежное.

Дарен вообще не был человеком для нежных утренних речей. Потому что если бы он сейчас подошёл к кровати, сел рядом и заговорил со мной тем тихим голосом, которым ночью произносил мое имя, я бы, возможно, просто не смогла сделать то, что уже начала понимать как необходимость.

А необходимость, как выяснилось, была отвратительной.

Я медленно села, подтянула простыню выше груди и смотрела на свои руки.

Те самые руки, которыми я трогала его лоб, держала запястья, меняла ткань на его кистях, заставляла пить настой, расстёгивала воротник, считала пульс, гладила его волосы в темноте.

Те самые руки, которые еще вчера были руками целителя, а сегодня стали чем-то другим — слишком женскими, слишком знающими.

Всё, что последние недели держалось на работе, рухнуло в это серое осеннее утро и это казалось самым невыносимым.

Не стыд. Не совесть. И даже не страх перед тем, что скажет он. Страшнее было другое: моя последняя защита исчезла.

Я больше не могла входить к нему с настоем, брать его руку, смотреть на него в плохие часы и говорить себе, что это только долг, только работа, только жалость, только привычка. Нет. Ничего “только” больше не существовало.

Я любила его.

Эта мысль не пришла торжественно, как в плохих романах. Не обрушилась с музыкой и ужасом. Она просто встала внутри меня на место — холодно, ясно, безжалостно. Как факт. И сразу стало понятно, почему дальше жить так, как вчера, я уже не смогу.

Дарен подошёл к камину, взял со спинки кресла сюртук. На секунду задержал его в руках, будто выбирая между несколькими жестами сразу. Потом всё-таки надел — медленно, привычно, превращаясь обратно в того человека, которого снаружи знал весь город и которого я, видимо, уже больше никогда не смогу видеть только так.

— Тэа, — сказал он.

Я подняла голову.

— Не надо.

Он замолчал.