Книга Измена. На бис!, страница 28 – Ася Вернадская

Мой телефон лежал на журнальном столике экраном вниз. Я выключила звук, но не смогла заставить себя отключить его совсем.

Он звонил. Конечно, звонил. Ночью, на рассвете, сейчас. Сначала просто звонки, которые я сбрасывала одним движением пальца. Он, видимо, наивно полагал, что я «остыну», «одумаюсь» и возьму трубку. Я не брала.

Затем пошли сообщения. Сначала гневные, усыпанные матом:

«Ты вообще в себе? Соскочила с катушек?»

«Что за детский сад, блять? Давай поговорим как взрослые люди!»

«Ты меня в позу ставишь, Ада! Меня! Ты понимаешь?!»

Потом тон сменился. Стал жалобным, виновато-сопливым, пытающимся быть раскаянным:

«Адочка, прости. Я сорвался. Но ты же сама понимаешь, я переживаю! Люблю же!»

«Давай забудем эту ночь как страшный сон. Впусти меня, я всё объясню».

«Цветы новые купил. Твои любимые, белые розы. Давай начнём сначала».

Каждый новый текст заставлял меня чувствовать омерзение перед этой дешёвой театральностью. Перед этой уверенностью, что достаточно бросить пару ласковых слов, как собаке, и всё вернётся на круги своя. Он не понимал. Не хотел понимать. Что после всего того, что случилось, в нашей общей истории можно было ставить жирную точку.

В дверь постучали. Я вздрогнула. Катя выглянула из кухни, встретилась со мной взглядом, пошла открывать. Через секунду в гостиную осторожно вошла наша соседка снизу, баба Глаша. В руках у неё была тарелка с пышками.

— Девочки, я, может, не вовремя… — начала она, но её взгляд, полный неподдельного беспокойства, говорил сам за себя. Она слышала. Все слышали.

— Ничего страшного, Галина Петровна, проходите, — Катя взяла на себя роль хозяйки. — Кофе будете?

— Давай, но я ненадолго.

Баба Глаша поставила тарелку на стол, её пальцы, испещрённые венами, нервно перебирали край фартука. Она посмотрела прямо на меня.

— Адочка, милая… Я всё слышала, что вчера было. Под окнами-то.

Меня бросило в жар. Стыд, острый и жгучий, вспыхнул на щеках алым цветом. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Муж твой, говоришь? — спросила она тихо.

— Бывший. Скоро будет бывшим.

Баба Глаша покачала головой, и в её мудрых, навыкате глазах читалось бездонное усталое понимание. Не первая. Не последняя.

— Знаю я таких, — вздохнула она. — Любят они, словно цепями. Больно любят. Ты смотри, девочка, не поддавайся. Слова у них сладкие, а за словами — кулаки да запоры на двери.

Она потрепала меня по плечу тёплой, шершавой ладонью.

— Пирожков поешь. Силы береги. А если что — стучаться буду, чтоб знала: не одна.

Мы провели некоторое время вместе, вспоминая прошедшие годы и рассказывая о своей жизни, после чего баба Глаша ушла.

В оставшиеся до моего выхода на работу дни Арсений не подавал признаков жизни. Ни звонка, ни сообщения. Куда он пропал? Меня это уже не волновало. Или я себя в этом убеждала.

Воздух в балетном классе пах старым деревом, пылью и потом. Музыка резала уши, фортепиано билось в агонии. Я полностью отдала себя работе. Пуанты впивались в пол, мышцы горели очищающим огнём. Здесь, среди скрипа репетиционного линолеума и резких окриков концертмейстера, можно было на время забыть. Забыть про лес, про его руки, про всех гипотетических женщин.

— Соколова! Вы что, спите? Чётче! — рёв хореографа, Дмитрия Сергеевича, хлестнул меня.