Книга Саломея, страница 113 – Елена Ермолович

— Доктор Рьен тоже не рифмуется со своею собственной славой, — ответил Ван Геделе. — И странно, что ваш патрон ещё не выучил вас подводить глаза. Говорят, он прекрасно умеет.

— Ему нет дела, — ответил Климт, — до моих глаз. Завтра же я сочиню записку для нашего с вами злодея Фишера, и на очередном собрании, надеюсь, уже не буду вертеть головой напрасно — увижу вас.

Вдали послышались барабаны, трубы и флейты, и с набережной скатились первые скороходы.

— Едут! Едут!..

Шпионы и гвардейцы тут же оживились, отпрянули от бочек и приготовились нести каждые свою службу.

Царский поезд тянулся по набережной медленно, текуче, словно хвост дракона в отливающей золотом двенадцатизвёздной чешуе. Катились санки, топали скороходы, танцевали под кавалерами горячие капризные жеребцы. Балетницы, посиневшие от холода, на передвижных платформах прыгали в плюмажах — антраша руайяль, антраша труа, антраша катр. Надувал щёки военный оркестр — гремели бравурные трубы, грохотали грозные барабаны, плакали тревожные флейты. Позади поезда, в самом его хвосте, осторожно, чтобы не перекричать оркестр, распевалась парочка оперных прим, кастрат Медео Модильяни и сопрано Чечилия Пьюго.

Во главе процессии вышагивал старик-слон, и на плечах его покоился шатёр с новобрачными, синие носы их время от времени любопытно высовывались наружу. Следом за слоном катились царские санки, с герцогом Курляндским на запятках, потом — саночки бироновские, с Бинной и герцогским приплодом, третьими — саночки брауншвейгские, с принцем Антоном и принцессой Аннушкой Леопольдовной. В четвёртых помещались Мюнихи и Менгдены, кубло змеиное.

В пятых саночках ехали две гофмейстрины, обер и простая, Нати Лопухина и Рада Юсупова. Позади, на запятках, стояли два Степашки Лопухина, два чёрных херувима, и перешёптывались, и хихикали, по очереди отхлёбывая из фляги. Нати и Рада, сощурясь, вглядывались в кавалеров впереди, каждая в своего.

— Молон лабэ, — вдруг сказала Нати, склонившись к Раде, к самому её жемчужному ушку, — хватит глядеть на него и облизываться. Просто возьми.

— И погубить его? — качнула головой Рада. — Нон.

К санкам подлетел буланый, как живое золото, конь, и на нём — обер-гофмаршал, тоже весь золото. Соскользнул с коня, отдал повод казачку, запрыгнул в санки и устроился на скамеечке, у дам в ногах, откинув голову на колени Нати. Мгновенно, будто упавший с небес мотылёк. Пух на шляпе, нежнейшие соболя, золотая мотыльковая пудра в палевых прядях, глаза оленьи, до висков подведённые, с поволокой — putain d’ange.

Донеслась в позёмке, в снежной летящей крупке далёкая ария:

— О, миа кор…

— У меня растрепалась коса, заплети её, мон анж, мне вот-вот на выход, — взмолился Лёвенвольд, снял шляпу и доверчиво придвинулся к Нати, — Спаси меня!

Бант его, и верно, уполз в самый низ хвоста, и локоны лежали по плечам. Нати сняла перчатки, разложила по вороту шубы белокурые перевитые вервия, и принялась заплетать. И заговорила с Радой, как будто с ними всё ещё не было третьего:

— Не делай из него ангела и праведника. В одном только этом поезде полудюжина предметов — его. Это кроме его муттер. Вон, позади… — Нати кивнула назад, на шестые санки. Там помещалась Лисавет, заброшенная в самый хвост процессии ненавистниками из Дворцовой конторы. — И наш сегодняшний распорядитель, само собою, его.