Онлайн книга «Саломея»
|
Волли вернулся взглядом к патрону и потом орлиным взором прошёлся по рядам молящихся, как огородница граблями. От взгляда его не скрылся и обер-егермейстер Волынский, сегодня задумчивый и мрачный, словно в предчувствии некой неминучей участи. Министр машинально крестился, шевелил губами, повторяя про себя молитву, и если бы Волли смог вдруг прочесть его соображения — удивился бы, как парадоксально мыслят некоторые люди. Волынский рассуждал про себя о том, что в честь Персидского мира дюк Курляндский получил из казны премию в пятьсот тысяч рублей и четыреста из них, подлец, тут же вернул в казну обратно. «Выходит, наконец-то нажрался, — размышлял министр. — И когда только лопнет, прорва курляндская? А на что прикажете жить простому человеку, которому премий подобных не выписывают, а выписывают разве что тумаки и шишки? Завтра же зашлю Базильку в Конюшенный приказ, пусть возьмет пятьсот рублей под моё имя…» Этой расцвеченной салютами ночью доктор Ван Геделе едва не уверовал в существование доппельгангеров. Земля шаталась от ударов фейерверка, и вороны без чувств опадали с крыш. Прямо в сугробах лежали пьяные люди — дармовая водка изрядно скрасила празднование недотёпистого Белградского мира. Улицы были полны народа, весёлого и нетрезвого, и бедному докторскому возку под водительством кучера Збышки, видать, никак было не пробраться в эпицентр праздника, к ледяному дому. Доктор не дождался кареты и, как стало темнеть, побежал к себе пешком — ведь Аделина должна была вот-вот привезти домой Осу. Праздник, не праздник — художницы всё равно возились с росписью кабинета-цвингера в Дворцовой конторе, из-за болезни Аделины они и так припоздали со сроками. Ван Геделе, чтобы поскорее, поспешил домой задворками — и увы. В переулке, и даже не в самом тёмном, напрыгнули, откуда ни возьмись, лихие люди, ударили по голове доской и сняли всё — сапоги, шубу, кафтан зимний, тёплый, рубашку голландского полотна, штаны утеплённые, шляпу пуховую, даже варежками не побрезговали. Сапоги и шубу особенно было жаль. Бесчувственного Ван Геделе обнаружил полицейский патруль, завернул в тулуп и препроводил в участок. Дежурный, увидав почтенного тюремного доктора в столь жалком положении, пообещал немедля сыскать обидчиков. Сам доктор, уже не понаслышке знакомый с петербуржскими Фемидой и Немезидой, особо на это не надеялся. Он попросил послать за Аксёлем, и дежурный сейчас же отправил солдата в крепость. Доктор даже подивился такому усердию. Выходит, питомцы полицмейстера очень желали дружить с питомцами папа нуар. Ведь праздник был в разгаре, и съезжая изба полна была, как та коробочка в песне, арестованных хулителей и дебоширов, они были и в камерах (слышно было, как плачут там и поют), и даже в самой комнате дежурного, за специальной решёткой. Ван Геделе, ожидаючи, разговорился с дежурным, тот поведал завёрнутому в тулуп дрожащему доктору несколько утешительных полицейских баек. Доктор в ответ рассказал, как явился к ним в крепость камер-паж с собственноручной запиской от государыни, предписывающей «сего камер-пажа высечь плетьми за сквернословие, пьянство и блядство». — Удивил ты меня, — рассмеялся дежурный, — начальник наш, секретарь фон Мекк, всё требует, чтобы мы его удивляли. Ты бы ему понравился… |