Онлайн книга «Саломея»
|
— Кто привёл тебя? — Мон филь… Тише, тише. Дочка, значит. Дура — заказчица спектакля. Едва от зарева народ отошёл — теперь новые слухи наготове. Дуры, дуры, мало вам. Ливен отодвинул от себя ведьму. — Убирай это, — прошипел. — Сейчас — она сама. Тише, тише… Пахло от неё вином и духами, и на тонком запястье звякнул амулет — Ливен нечаянно задел его. Он вздрогнул, побоявшись выдать себя, и тут же в зале послышался шум, и голоса, и тяжёлый шаг. И Ливен, и Модеста одновременно припали к шпионским глазкам. В зал вошёл герцог, в серебристом знаменитом халате — он весь сиял, как живая свеча. Матушка-царица, настоящая-живая, в чепце, в домашнем платье, стояла, опираясь на герцогскую руку — они были с ним одного роста. Ливен острым глазом тут же подметил, как отличается царица от своего призрачного с-картины-двойника, насколько она теперь старше и хуже. Пажи, офицеры, отважная карла — толпились за спиною августейшей четы, и не смели пикнуть. На шум подбежали и два-три золотых болвана из театра, из Дворцовой конторы. Тоже переминались с глупыми личиками. — Ты смерть моя? — спросила царица своё молодое отражение, отважно, громко, вытянув к нему трясущуюся руку. И призрачная бестия — не снесла, рябью пошла, задрожала, истаяла в воздухе. — Ну вот! — рассмеялась беззвучно за шпалерой Модеста, мать её, Балк. Царица повернулась и пошла прочь, в живом коридоре расступившейся челяди. Герцог устремился за нею, лишь оглянувшись на портрет. Кажется, он, как и Ливен, кое-что понял. — Дура, — повторил Ливен сердито, — не её смерть была, твоя. Вот увидишь. И побрёл по тёмному коридору от Модесты, и от дурного сего спектакля, уже не боясь зацепить ненароком полотно. Он не вернулся в караулку, прошёл в антикамору позади царской спальни — всё равно сейчас никто не следил. Все забегали, забегали, как всполошённые куры… Герцог сидел за столиком, раскладывал пасьянс. Он частенько тут сидел, в антикаморе, у матушки под дверью. И Ливен, хоть и не дворцовый был человек, это знал. — А, Cinqas, — герцог назвал Ливена по шулерскому прозванию, он и имени-то его не ведал, помнил кое-как по игорным притонам, — какими судьбами? Ну, спроси, спроси же, отчего я не с хозяйкой? Герцог явно был не в себе — амикошонский тон его, и дрожащие руки. — Не того я полёта птица, ваша светлейшая милость, — легко поклонился Ливен. — Я всего лишь желал удостовериться, что мы с вами читали одну поэму и слыхали одну мелодию. — Да не размазывай, — герцог отмахнулся и заодно уж стряхнул на пол рукавом и карты. — Я понял всё. Балкши игрались… А что толку? Были слухи, станут новые слухи. Я устал бороться, как тот рыцарь с мельницей — пусть крутится, пусть мелет. Helas… Ливен опять поклонился, уже на прощание. Герцог Курляндский, этот демонический временщик, в личном общении отчего-то всегда потерянный и нестрашный, ему нравился. Ливен однажды играл с ним на одну руку — так уж вышло. И высочайший партнёр его неплохо читал колоду, и не был ни груб, ни надменен, игрок как игрок. И остался в хороших плюсах, не оттого, что шулер, как сам Ливен, а оттого, что умел гениально угадывать, как заточен стос. И Ливен с тех пор слишком зауважал его, чтобы показательно лебезить и льстить. — Прощайте, ваша светлость. — Погоди, — сердито проговорил герцог, прикусывая завитой локон. — Ты же из этих, из ушаковских? Скажи папаше, чтоб чёрную карету — и за дурой Модестой, старой Балкшей, и на съезжую её, к чертям, чертовку… |