Онлайн книга «Саломея»
|
— В каких же? — уточнил тут же доктор. — Если б сказал, язык бы ему не секли, отравили по-тихому в камере. Нет, князь интригу не раскрывает, только одно слово говорит — Балтазар. А что это, кто это? Папа нуар и так и сяк к нему, и кнутом, и с посулами — не-е. Не говорит князь. На эшафоте — обещает — скажу. Вот герцог и повелел, отдельным приговором, язык ему перед эшафотом иссечь. Карета переезжала мост, и доктор привычно глянул туда, где прежде стоял ледяной дом — но, конечно, там давно ничего не было. Просто чёрная, пустая, гладкая вода. — Герцога можно понять, — сказал Ван Геделе. — Он непрочно сидит в своём седле. Толкнут — повалится. Вот всё его и пугает. И обещание смертника, и слухи, и сплетни. — Убийца, — одними губами сказал Сумасвод, но доктор прочёл, — дело его пропащее. Но всё равно убивает, — и прибавил чуть громче: — Третьего дня призрак видели в тронной зале. — Я слыхал, — ответил Ван Геделе, не понимая ещё, при чём здесь герцог. — По этому делу, о призраке, карету чёрную отправили. К дому Модесты Балк. Чтобы взять ведьму и вывезти её прочь, в Берёзов или подальше. Потому что и прежде Модеста таких привидений призывала, но теперь много на себя взяла — в тронном зале, и при матушке, у той едва родимчик не сделался. Герцог, говорят, трясся опять, от злобы и от страха. — И? — И едем мы с Мирошкой к ней, она как раз под утро домой вернулась, лезет из возка своего — и тут мы во двор. — И? — Что и-то? Побелела как мел, да и пала лакею на руки. Мирошка подошёл, потрогал — мёртвая. От страха… От страха этим годом многие мёрли, как нашу карету видели. Я ж говорю, убийца герцог. Доктору жаль стало Модесты. Только Сумасвод, кажется, напрасно обвинял герцога. Разве тот повинен был в чужом страхе? Но этот гвардеец готов был винить нелюбимого им фаворита вообще во всём. Карета взобралась на холм, и вкатилась на крепостной двор — курицы так и прыснули из-под колёс. — А, Леталюшка! — перед дверью камеры стояли Аксёль с инструментами, Прокопов с писарским подносом, и сам папа нуар. Он и обрадовался Ван Геделе, как родному. — Иди, он же обещал говорить с тобою. Вот и пускай говорит, а ты слушай. А вы, — кивнул папа Аксёлю с Прокоповым, — отойдите подалее, и ждите моего приказа. Ступай же, Леталюшка, поговори, поговори с ним. И папа Ушаков сам лилейной ручкой подтолкнул доктора к двери. Загремел замками, приоткрыл скрипучую кованую тяжесть. — Ступай! Смертник был сегодня наряден, перед казнью передали ему из дома парадный кафтан. Без явного золота, но бархатный и с шитьём, скромная, как говорится, роскошь. На столе подсыхали остатки последнего ужина, весьма недурного, судя по содержимому тарелок. Перепела, буайбес… — Заходи же, доктор, не бойся, — приговорённый сел на кровати. Он был уже гладко выбрит и причёсан. Здешний цирюльник расстарался, вымыл и завил ему волосы и переплёл красиво в косу. Бывший министр стал — совсем как прежде, если бы не рука, бессильно свисающая в повязке. Ван Геделе сдвинул в сторону тарелки, поставил на стол саквояж и вынул лауданум. — Слабое утешение, но это всё, что я могу… — Спасибо и на том. Ты доктор — верно, понимаешь полатински? — Понимаю и говорю. — Говорить со мною не надо, — усмехнулся смертник, — довольно поговорили и до тебя. |