Онлайн книга «Саломея»
|
— Что же тогда нам делать? Рене всегда отвечал на этот его вопрос: «Живи как живёшь и будь этим счастлив. Ты ведь счастлив, Эрик, просто сам этого не знаешь». Но сегодня Рене ответил по-другому. — Ты всё равно не послушаешься. Вот — арестуешь фельдмаршала? Завтра, на рассвете? Герцог покачал головой — нет. — Ты сам желаешь проиграть, — догадался Рене. — Ты сам себя наказываешь. Но я всё равно тебя вытащу, вот увидишь. — Нет. — Нет так нет, — легко согласился Рене и прибавил лукаво: — Если всё вот-вот полетит к чертям, может, отменишь наконец-то свой идиотский мораторий? — Какой мораторий? — Для меня. «Мы взрослые солидные господа, нам не пристало заниматься подобными глупостями, как будто мы солдаты или студенты». А ведь арестантам вполне пристало таким заниматься, а ты без пяти минут арестант. Я замёрз, хотя бы согрей меня. Герцог обнял его, прижал к себе, для тепла завернув в край халата. И Рене промолчал, хотя он всегда ненавидел приставшие к платью волосы. Трещала свеча, разбрызгивая искры, и точно такие золотые искры разлетались и от волос Рене, его пудрэ д’орэ. Живое золотое пламя. Его легко было обнимать, и даже, кажется, можно было бы обхватить двумя пальцами, у него и кости были, наверное, полые, как у птиц. Коварный его шпион… — Помнишь, в притоне Хрюкиной есть комната — с зеркалом на потолке? — прошептал герцог почти беззвучно. — И ты сказал, когда впервые увидел нас в этом зеркале: «Теперь нам с тобою будет вдвойне стыдно». — Да. И? — Гляди. Как тогда… Астрономическая труба нависала над ними, любопытно высунув нос в окошко. И в медном боку отражался, играя, огонёк свечи и ореол фонаря, и два кавалера, два лучших придворных красавца — как говорится, подобное к подобному. Если двое краше всех в округе — как же им не думать друг о друге? Доктор Климт вернулся из крепости, и хозяин тут же вытребовал его к себе. Немедленно, его сиятельству дурно! И ведь не было его сиятельству дурно. Сидел в подушках, растрёпанный и розовый от вина. Зубы на месте, табакерка почти что полная. — Что же вы хотели, сиятельство? — спросил неодобрительно Климт после краткой ревизии, табакерки и зубов. Хозяин его потянулся, рубашка раскрылась — на шее розовели следы укусов. Опять у него было свидание… Что он попросит теперь, после счастливой любви, — ртуть или смилакс? — Я счастлив, братец лис, — выдохнул Лёвенвольд, отпил из бокала — губы у него тоже были припухшие, все искусанные, вино лишь добавило им цвета. — Мой мучитель пал к моим ногам. Или наоборот… Кому это важно? Поешь, Бартоло, у тебя усталый вид. Доктор взял из вазы яблоко, откусил, спросил мрачно: — Сбылось, наконец-то? И каково вам теперь, сидеть не больно? — Желаешь взглянуть? Лёвенвольд не рассердился. Он рассмеялся, так, что задрожали рубины в ушах. Демонски хорошенький… Климт так всегда про себя определял его внешность — демонски хорошенький. Putain d’ange. чёртова кукла. Блудливая и беспечная. Но разве он сам виноват, что таков? — Вот вы и не злой человек, сиятельство, — проговорил Климт задумчиво и с укоризной, — да только и души в вас нет. В доме лейб-медика Фишера обнаружился музей редкостей ничуть не хуже петровского. Оса с любопытством рассматривала младенцев-циклопов и двухголовых щенят. А вот Яков Ван Геделе заинтересовался, казалось бы, самыми обычными экспонатами, в уголке за ширмой. Здесь лежали длинный железный прут, и носовой платок, не самый чистый, без монограмм, и овальный массивный медальон, весь обсыпанный камнями, как Большая государственная печать. И ещё — красный рогатый кристалл, по виду, несомненно, извлечённый из мочевого или желчного пузыря. |