Книга Саломея, страница 50 – Елена Ермолович

Доктор, знавший многое об устройстве человеческого тела, и об алхимии, и о чтении по губам, не поверил, вышел из каморки, перебежал на соседскую половину — и из гостиной всласть нагляделся, как за зеркалом, в таинственном ореоле, Аксёль строит рожи, и лицо его, изнизу освещённое свечой, кажется зловещим и страшным.

— Ага? — рассмеялся Аксёль, когда пристыженный доктор к нему вернулся.

— Ага, — согласился Ван Геделе, счастливый, что узнал о жизни что-то новое. — А что я должен буду отвечать жрецу? Есть список?

— Что захочешь, — отмахнулся Аксёль. — Может, посол пожелает тебя спросить — когда сменится у них министр, или когда зазноба ему наконец-то даст. Я переведу на латынь, и отвечай что хочешь, только не сильно огорчай его. Всё-таки он патрон для нашего начальства.

Часы на докторской половине отчётливо пробили одиннадцать. Доктор и не заметил, как они прокопались с приготовлениями до столь позднего часа.

— Задуй свечу и сиди тихо, — сказал Аксёль, уходя и оставляя доктора одного в каморке. — Как я скажу третий раз: veni Satano, так наденешь маску, рога, зажжёшь свечу и явишься нашим дуракам. Они вот-вот начнут прибывать, и я должен их встретить, ведь уже одиннадцать, а месса назначена на полночь. И я забыл сказать тебе главное… Знаешь, что главное?

— Что же?

— Не рассмеяться в самый ответственный момент. Это — самое тяжёлое.

Да, не рассмеяться — это и оказалось самым тяжёлым.

Первыми прибыли Лопухины, муж, жена и сынишка, и с ними, как водится — тёща, великолепная ведьма Балкша. У Нати Лопухиной под шубой оказалась надета только рубашка — эта дама, несомненно, предназначила себя на алтарь. Все четверо и Аксёль шутили и хохотали, пренебрегая мрачной торжественностью. Они явно знали, что месса — всего лишь спектакль.

Старший Лопухин первым делом ринулся к зеркалу, поправлять стрелки и мушки. Доктор сидел на стуле и смотрел, как тот гарцует перед стеклом, отставляя ножку то так, то эдак. Степан-первый приблизил лицо к самому зеркалу, взбил свои причудливо переплетённые вороные локоны и потом подмигнул доктору, явно зная, что тот есть и смотрит.

А потом сынишка за пышный кафтанный хвост оттащил папашу от зеркала — потому что прибыл посол.

Посла привёз обер-гофмаршал Лёвенвольд, и оба они были в масках. Доктор из своего укрытия во все глаза разглядывал знаменитого цесарца Ботта д’Адорно, масона, отравителя, греховодника и шпиона. Всё это соцветие совершенств внешне оказалось так себе — мал, кривобок, разве что двигался легко и плавно, как кошка. Лёвенвольд в своей неповторимой манере то приобнимал посла за талию, то шептал ему что-то на ухо и непрерывно трогал его руками, то оправляя кружева, то стряхивая пудру. Казалось, гофмаршал желал непрерывно осязать приобретаемое сокровище.

Месса, увы, не отличалась ничуть от того, что Ван Геделе видел некогда и в доме панов Потоцких. Жрец, жрица (Аксёль и Балкша), голая дама на алтаре (княгиня Нати), латинские заклинания, чёрный кролик, в нужный момент откуда-то вытащенный за уши предусмотрительным жрецом. Пока Аксёль с деловитым видом резал кролика над дамою-алтарём, прочие подбадривали его — или всех их троих — молитвой: Satan, oro te, appare te rosto! Veni, Satano! Ter oro te! У гофмаршала Лёвенвольда и в самом деле обнаружилось неплохое латинское произношение — Ван Геделе даже его зауважал.