Книга Саломея, страница 64 – Елена Ермолович

Герцогиня фон Бирон при крещении получила грозное имя Бенигна — такое rufname носили все старшие девочки их древнего рыцарского рода. Оказавшись при русском дворе, госпожа Бирон справедливо рассудила, что имени Бенигна никто из русских не сумеет выговорить, да и само имя вызывало ассоциации с несимпатичными троллями и тяжкой поступью статуи Командора. И герцогиня стала именоваться благозвучно Бинной. Муж её не был против — он не звал жену ни так и ни эдак, а выдумывал ласковые немецкие прозвища, длинные, сложно произносимые и каждый раз разные.

Суровые, как вериги, ограничения, накладываемые на женщин древнего и славного рода Тротта фон Трейден, запрещали девицам становиться художницами. Исконным женским занятием было пение гимнов, сочинение гимнов и плетение гобеленов. И Бинна выучилась плести гобелены, в двух комнатах её покоев днём и ночью работали ткачихи и вышивальщицы, но чтобы выткать гобелен — нужна и некая изначальная идея.

Бинне казались скучными мифологические сюжеты и батальные сцены, и она изображала на своих полотнах то, что видела в городе — птичий рынок, рождественские колядки, запуск бумажного змея. Горожане не отказывались позировать для набросков — рискнули бы, ведь с герцогиней неразлучно следовали два здоровенных гайдука, а вся полиция города была у её мужа на жалованье. Купцы даже с удовольствием раскладывали битую птицу в наиболее живописных ракурсах, чтобы светлейшая художница изволила её изобразить. И сами горделиво позировали с красными напряжёнными рожами — как-никак, на пороге вечности…

Муж не запрещал ей рисовать, даже одалживал иногда собственных охранников. Когда-то он женился на девушке много выше себя по рождению, с похищением и скандалом, и по-прежнему смотрел на жену, как на краденую им райскую птицу, неизвестной породы, со странными её райскими привычками — рисование, стихосложение, латынь.

Герцогиня закончила набросок — лунки, рыбаки, мрачная крепость на заднем плане встаёт туманным силуэтом — и китаянка-камеристка подала ей следующий лист. Предстояло изобразить каждого из героев максимально подробно — один курил, другой завтракал, третий ковырял в носу. Бинна отважно принялась за портрет курильщика — брови её нахмурились, лицо с тонкими, острыми чертами сделалось почти злым. Рыболов выходил кривой, художница начала стирать его мякишем, обсыпалась, разозлилась, топнула ножкой. Камеристка напряглась, как прижавший уши напуганный кот.

Вдали, там, где любопытствующие обозревали ледяную феерию, родилось замешательство. Золотые причудливые санки, игнорируя высочайший запрет на стремительную езду, выкатились на набережную со всей дури и кого-то сразу же сбили с ног. Видно было, как кучер размахивает кнутом, разгоняя зевак.

Камеристка ахнула — так хороши были стремительные саночки, летящие по снегу, будто на крыльях Амура.

Бинна повернула голову — весёлые санки остановились напротив их экипажа, дверца приоткрылась, и обер-гофмаршал Лёвенвольд, весь в облаке пара и дыма от своей портативной печки, изысканно поклонился из кареты светлейшей дукессе Курляндской — будто ангел с облачных высот. Гофмаршал был весь в карнавальном шотландском, и даже в берете, из-под которого выглядывали две тугие высокие косы. Клетчатая короткая юбка, и сверху на ней пушистый меховой кармашек… Камеристка ещё раз ахнула — уже от такой красоты. Бинна небрежно склонила голову в ответ на поклон, дверца захлопнулась, и санки улетели.