Книга Саломея, страница 78 – Елена Ермолович

— Я всегда думал, что Габриэль — это старший.

Цандер почесал свои кудри и задумался.

— Как тебя только держат в шпионах! — посетовал Волли. — Ты же приехал в Москву — как раз в разгаре было дело о ребёнке… — Волли приоткрыл дверь и на всякий случай выглянул на лестницу — не слушает ли кто. — Как думаешь, откуда появился у них ребёнок? Габриэль и принёс его на своих крыльях.

— Оттого я и думал, что Габриэль — это был старший, — повторил Цандер.

— Старший не мог, — закашлялся Волли. — Как тебе сказать?.. У него и дети-то никогда не получались… Да и потом по времени… Старший сидел в Петербурге, а младшему как раз Остерман велел уезжать, чтобы спастись от ареста. Долгорукие слишком уж жаждали его крови. Вот младший и прятался, как мышь, у себя на мызе — пережидал.

— Я-то думал, что с ребёнком — братьев просто опять перепутали, — пробормотал Цандер.

Цандер как раз приехал в Москву, тощий и злой после четырёхлетнего тюремного заключения. Пятый, последний, год удалось скостить — фон Бюрен, давний покровитель семейства Плацценов, передал деньги, как только они у него появились, и выкупил Цандера на последний этот год. В Москве как раз тайная канцелярия вовсю раскручивала то самое дело — о ребёнке. Якобы государыня Анна брюхата была от Рейнгольда Лёвенвольде, и этому ребенку заранее обещан был русский трон. Много народу повязали тогда — и придворных болтунов, и из дворни, и из мещан. Впрочем, и через год вроде бы никто не родился, и через два, а государыня так и осталась с животом, оттого, что просто была пузата. Цандер тогда не вникал вообще, что там у них за ребёнок, ему нужно было заново устраивать свою жизнь на воле.

— А ребенок — был? — спросил Цандер с запоздалым любопытством.

— Был, — отвечал тихонько Волли, — вернее, была. И есть. Девочка, потом её вывезли в Польшу. Лёвенвольд до сих пор шлёт туда деньги. Это, наверное, единственная его байстрючка, до которой есть ему дело. Я пойду, Цандер, мне пора — актёры скоро доиграют.

— Погоди, Волли, но какая для герцога разница — Габриэль это или нет? Он же не к Бюрену тогда приезжал, а к его хозяйке.

— Как тебя только держат в шпионах!.. — повторил укоризненно Волли. — Именно что к Бюрену. Я же был при этом, и всё видел и слышал. Наш тогда всё звал его: «Рене, Рене», а Рене — это ведь Рейнгольд, а никак не Карл и не Густав. И тот Габриэль сказал, уезжая: «Всё это я делаю только ради тебя, мой невозможный месье Эрик». Узнаёшь неповторимый стиль, которым изъясняется наш гофмаршал? И я не хотел бы тревожить твой арестантский кодекс чести, прописанный тебе в кенигсбергской тюрьме, но я видел, как они потом прощались. Да, Габриэль этот прилетал не только к герцогине. Наш патрон так его целовал, так, поверь мне, целуют только любимых.

— Ты, наверное, пьян был, тебе привиделось. Наш не из этих…

— Мы с тобой одного возраста, но ты куда дурее, Цандер. Он платит нам, и не наше дело заглядывать ему под хвост. Пусть любит кого пожелает, не нам же судить, верно? К слову, Габриэль, уезжая, ещё сказал: «Nihil time, nihil dole». Вот чей это был девиз?

— То ли самих Лёвенвольдов, то ли Врангелей, их соседей, то ли Розенов, я не помню.

— Вот и я никак не вспомню.

Волли вывел Цандера из каморки и бегом побежал вверх по лестнице — бдить.