Книга Черный Спутник, страница 114 – Елена Ермолович

Вот после той ярославской подсмотренной сцены Мора и мечтал придушить Рене – целых три дня мечтал. Мора вырос в подворотне, в криминальном зазеркалье, где столь чётко размечены масти – и даже симпатия к некоторым мастям сродни позору. А тут эти двое… На князя Море было плевать. Нанять лихого человека может кто угодно, и наниматель такой тоже вправе любить кого пожелает, лишь бы деньги платил. Что Море до пристрастий своего кошелька? А вот Рене… Мора так восторгался им прежде, в юности, и теперь тоже видел – учителем, почти кумиром. И во что вдруг перевернулась разом его авантюрная затея, с мечтами об алхимии и об ученичестве! Чёртов Рене! У Моры руки чесались придушить его и всё бросить.

Пока Рене сам не сказал однажды:

«Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь задушил меня, пока я сплю. Оказал бы мне такую любезность».

Сам он был в чернейшей меланхолии после Ярославля. Отъезд дался ему, наверное, тяжелее, чем Море далось его прозрение. Да, встретились, да, увиделись ненадолго – но потом-то всё, всё, и навсегда…

Мора пережил своё прозрение, конечно. И Рене пережил – что он там испытывал в своём содомитском сердце. Снова друзья, ученик и учитель.

«Сундук погребён в глухом уголочке сада, и с тех пор об этом – ни слова».

Плаксин постучал и по старой своей привычке вошёл, не дожидаясь ответа.

Рене сидел в алькове и при свете шандала листал какую-то инкунабулу из коллекции графа Арно.

— Представь себе, Цандер, у твоего Арно неплохая библиотека. Я нашел Вийона и, кажется, это даже прижизненное издание.

— Арно француз, – пожал плечами Плаксин. – А где же гуляет наш Мора?

— Повёл фройляйн Мегид знакомиться с маэстро Керншток, – неуловимо поморщился Рене. – Ты пришел порадовать нас? Принёс весточку от нашего ювелира?

— Смотрите, – Цандер уселся на край кровати, вытащил из-за пазухи свёрток и разложил на покрывале свои сокровища – четыре перстня с одинаковыми камеями.

— В моё время камеи считались бесхитростным украшением, – Рене примерил один из перстней, посмотрел на свою руку, всё еще изящную. – Фу, куриная лапа!.. А камея – смотрится омерзительно.

И стряхнул кольцо с пергаментной лапки обратно на покрывало.

— Время массивных камней миновало, сиятельная милость, – напомнил Цандер Плаксин. – Пришло время скромного классического декора.

— Фу, – повторил Рене, – со временем всё делается только хуже. Оставь мне эти недоразумения, я наполню их содержимым. Завтра сможешь зайти и забрать – перед спектаклем. Во сколько мы ждём портниху?

— Сейчас два пополудни – значит, вот-вот.

— Что ж, мы с тобою займем её, пока не вернутся поклонники живописи – по крайней мере, в своей способности занять портниху я уверен. – Рене собрал перстни и спрятал в шкатулку. – Незачем лишний раз на них смотреть.

— Скажите, Рене, – Плаксин придал своему скрипучему голосу максимальную проникновенность, – куда вы направитесь, когда всё закончится?

— Зависит от того, как наш банкир разделит дивиденды, – лукаво улыбнулся Рене.

— Ваша милость, – укоризненно протянул Цандер, – вам-то грех опасаться за дивиденды. Я от себя готов оторвать и отдать вам…

— Это нерационально с твоей стороны, Цандер, – поднял брови Рене.

— Вместо двадцати лет в русской ссылке – двадцать лет в Париже, среди приключений и гризеток, – за такое не жаль не то, что дивидендов, ничего не жаль. Двадцать лет жизни, прожитой сказочно – благодаря вам. Я ваш должник.