Книга Черный Спутник, страница 35 – Елена Ермолович

— Ваша светлость, вы звали меня? – напомнил о себе Мора.

Князь повернулся, отбросил перо – и чернильные брызги запятнали бумагу и белый его манжет.

— Ты обошёлся мне втрое дороже, чем в прошлый раз, – сердито признался старик, – ты стоил мне так дорого, что сейчас я даже готов обнять тебя.

— Так обнимайте, никто не видит, и вшей на мне уже нет, – усмехнулся Мора.

— Не могу, – признался князь, – гордыня не позволяет.

— Тогда и не надо, – и Мора заговорил на всякий случай по-французски. – Вы желаете продолжить то дело, о котором прежде просили меня?

— Продолжай, – со своим чудовищным акцентом отвечал старик. – Видишь, я даже стреножил нашего поручика. Сидит в уголочке, вяжет.

— Теперь я ещё больше вам должен. Но я постараюсь расплатиться за вашу милость…

— Мне не нужно служить семь лет, как той твоей даме. Я выкупил тебя из острога – так это самому мне нужно было больше, чем тебе. Просто сделай то, о чём я тебя просил – и станем в расчёте.

— Я слышал, вы были больны? Как сейчас здоровье вашей светлости?

— Светлость ваша едва не отдала богу душу. Да и до сих пор чёртов клистир ещё не разрешает мне ездить верхом. – Мора понял, что речь идёт о докторе. – Ступай, Мора, и возвращайся, как будут вести. Моя сословная гордость протестует, но я до смерти рад тебя видеть.

— Я тоже бесконечно счастлив, что вы живы! – поклонился Мора.

— Как лакей… – проворчал старый князь. – Возьми урок у Булгакова, он кланяется как бог.

Мора задумался – кланяются ли боги, и если да, то кому, – но вслух ничего не сказал.

Из Москвы прибыл давешний гончий – а имя его было Лев – и с присущей ему невозмутимостью назвал астрономическую цену за свои услуги.

— Ты прежде вдвое меньше брал, – взмолился было Мора.

— Прежде я бумагу возил, а теперь повезу человека, – отвечал гончий, и Море нечем стало крыть.

— Ты женился? – спросил гончего Мора.

— Раз приехал к тебе – значит, не женился. Загадал я, что это дело будет у меня последним – а тебя, как на грех, закрыли. Я уж думал, никогда мне не завязать…

— А как поживает почтенная госпожа Гольц?

— Что ей сделается. Живёт не тужит, старик к ней сватается богатый, а госпожа наша всё перебирает – то ли старый жених, то ли молодой секретарь. А так-то всё у ней по-прежнему – карты, движ барыжный, бардак новый открыла…

— А про меня говорила что-нибудь? – спросил Мора без особой надежды.

— Как узнала, что с тобой в Соликамск собираюсь, – велела беречь тебя и обещала ноги вырвать, если что с тобой случится. А больше – ничего.

Гончий посмотрел на Мору – большой, покатый, как валун, – и во взгляде его, обычно туповатом и сонном, забрезжила ирония: – Может, и плачет Матрёна по ночам в подушку по тебе – я того не знаю. Беречь тебя велела – как тухлое яйцо.

Глубокая ночь. Соловьи в саду, и запах черёмухи из раскрытых окон – будто у кота под хвостом. За окнами угадывается река, и на реке – одинокие фонарики ночных рыболовов. В комнате горит одна свеча, и той скоро конец – пламя мечется, пляшет, бросая на стены страшные, живые тени. Бывший герцог Курляндский и Земгальский, бывший регент, ныне же всего лишь навсего господин Эрик Биринг (или Бирон – но теперь лишь для своих благороднейших французских родственников Биронов де Гонто, храни их бог и дай им всех благ) пишет письмо на листе, закреплённом на высоком пюпитре. В чёрные зеркальные глаза герцога, играя, танцуя, глядится дьявол.