Книга Черный Спутник, страница 37 – Елена Ермолович

— Я люблю тебя, Эрик. Но себя я люблю больше. Уж извини меня за это. Поставь охрану у дверей спальни. Я не хочу оказаться Кассандрой. – Лёвольд помолчал, провёл рукой герцога по своей фарфоровой щеке – и отпустил. – Завтра я приеду к тебе. В семь утра, по первому утреннему снегу.

— Ты же спишь до обеда, – усмехнулся герцог.

— Ради тебя проснусь. Лишь затем, чтобы убедиться, что я всё-таки не Кассандра.

— Ты можешь переночевать и здесь.

— Спасибо, нет, – Лёвольд смешно сморщился. – Из-за всех этих траурных дел – прости, Эрик – я две ночи спал на составленных вместе стульях, и всё оттого, что кое-кто сломал козетку в моей жалкой каморке гофмаршала. Хочется уже лечь на что-то ровное, и чтобы оно не рассыпалось под тобой посреди ночи. – Лёвольд зевнул, прикрыл рот рукой – блеснули перстни и полированные ногти. – Я, пожалуй, тоже отправлюсь домой. Ваша светлость проводит гостя?

— Могу даже завернуть тебя в шубу.

Но в шубу гостя заворачивал лакей.

Герцог смотрел с досадой на торжественное облачение субтильного Лёвольда в пушистый соболиный мех – лакей лебезил, Лёвольд жеманничал. На сердце скреблись кошки – да что там, целая рысь.

— Прощай, Рейнгольд, – попрощался герцог, и угол рта его нервно дёрнулся.

Лёвольд легко провёл кончиками пальцев по его лицу, успокаивая, стирая тик.

— Прощай, Эрик. Не забудь поставить охрану. А лучше всего – арестуй фельдмаршала первым, – и сбежал вниз по лестнице, стуча каблуками и оставляя за собой невесомый шлейф «пудрэ д’орэ», французской золотой пудры.

Герцог вернулся в свои покои, подошёл к окну – из окна библиотеки отлично был виден подъезд.

Лёвольд спускался к саням – в пушистой шубке, грациозный, изящный и забавный, словно драгоценная игрушка. Оглянулся на окна, кивнул тёмной фигуре в окне и впорхнул в свою карету – невесомая сказочная фея. Золотой экипаж легко покатился прочь по аллее английского сада, до самых крон обсыпанного пышным недавним снегом.

Созвездия поздней осени тревожно мерцали в небе, алмазные слёзы на чёрном бархате, на самом дне божественной шкатулки.

В аду не жарко. В аду, наверное, вот так же звеняще, пронзительно, гулко-холодно, как и в этом тёмном земляном тоннеле. Такие же ходы в промёрзшей глине, ни для кого, в никуда. Доктор отставляет лопату, отволакивает к самому началу подземного хода ушат, доверху полный земли. Когда ночь наступит и караульные уснут, можно будет высыпать землю за домом и забросать как следует снегом. Здесь же, на входе в тоннель, скидывает доктор грязную одежду и жёсткие от глины рукавицы и возвращается за свечой. Последний взгляд – на подземный ход, как будто проделанный в мёрзлой глине неумным, но весьма упорным земляным червём, на живые отблески пламени, пляшущие по мёртвым, мёрзлым глиняным стенам. И можно возвращаться.

Доктор, согнувшись, вышагивает в комнату – из пролома в разобранной кирпичной кладке, и ставит свечу на стол. Задёргивает весёленьким полотняным пологом, расшитым красными оптимистическими петухами, дыру в стене, и комната приобретает вполне пристойный вид. Книги, склянки с лекарствами, фарфоровые миски и ступки в тёмных нишах – жилище лекаря, аптекаря, алхимика. Но отнюдь не заговорщика, дни напролёт ковыряющего в земле подземный ход. Между прочим, для человека, которому некуда и незачем отсюда бежать.