Книга Ртуть и золото, страница 66 – Елена Ермолович

— Я слышал, как вы пели – божественно, – доктор взял Лукерьину ручку и поцеловал.

— Октавия, добродетельная супруга, заточенная в крепость своим тираном, – еще раз представилась лукавая Лукерья.

— Лупа кокетничает, – мрачно констатировала ревнивая Поппея-Оксана.

— Отчего же вы Лупа? – спросил тут же Яков. – Лупа – это же волчица?

— Ее хозяин так называет, – за Лукерью ответила злая Оксана. – А как по мне, больше на козу похожа.

У Лупы-Лукерьи и в самом деле личико было треугольным и острым, и глаза – далеко расставленные и раскосые, как у женщин на портретах живописца Кранаха. И кожа – вся в россыпи рыжих веснушек, и бледные губы – словно обведены тонким бежевым контуром. Яков вгляделся в этот контур – даже сморгнул.

— На какой день намечена ваша премьера? – спросил он девушек, и те отвечали, перебивая друг друга:

— На август, на вторую пятницу – уже вот-вот, вы обязательно приходите, хоть за сцену… Будет восхитительно…

«Уж будет вам – восхитительно, – подумал Яков. – Бог даст – успеете к августу…»

— Вы сами как будто лупус, волк, – сказала, смущаясь и пылая всеми веснушками, смелая Лупа. – У вас такие дивные глаза…

— Он знает, – отвечал ей Гросс, почему-то злясь, – какие у него глаза. Если у вас ничего не болит, дамы, – мы почтем за честь откланяться.

И за руку повлек Ван Геделе за собою – через пыльные портьеры, мимо вешалок с нарядами, под гипсовый грот.

— Вот мерзавка, – проворчал инженер, отряхиваясь от пыли – грота и кулис. – С помойки взяли, отмыли, дали главную роль… А она махаться готова – с любым, кто посмотрит. Коза и есть…

— У тебя что, с ней… – Яков хотел сказать – особенные отношения, но Гросс его оборвал:

— Сдалась мне эта растрепа! Просто жаль ее – виснет на всех, если хозяин узнает о ее кренделях – выкинет к чертям собачьим, у него подобных Октавий в людской еще с десяток. У гофмаршала целый гарем из таких вот певиц – и он, конечно же, хочет, чтобы ему хранили верность, а не тащили в дом триппер…

— Нет у меня триппера! – оскорбился доктор.

— А ты и не первый у нее.

— Я тебя не понимаю. Ты знакомишь меня с легкомысленной певицей, она делает мне авансы – и ты ревнуешь, или не ревнуешь, а защищаешь интересы отсутствующего обер-гофмаршала…

— Я сам себя порой не понимаю, – вздохнул потерянно Гросс. – Она вот так же кинулась пару недель назад и ко мне – только называла не волком, а львом… Мы были друзьями с нею, а потом я узнал, что такие же ее друзья – и конюх, и кучер, и оба повара… Хозяин увлечен ею – но лишь потому, что у нее волшебное меццо-сопрано, он не ревнив, но он ведь выкинет ее, если все узнает – просто из брезгливости. А мне почти жаль эту дуру…

Яков уже разгадал загадку, но спросил на всякий случай:

— А конюх, кучер и два повара – вольные люди?

— Не то слово, – удивленно отвечал инженер. – Повара – французы, выписаны из Парижа на хорошее жалованье, а кучер с конюхом – лифляндские немцы.

Яков вспомнил бледные, обведенные темным контуром губы легкомысленной волчицы и сказал Гроссу примирительно:

— Твоя Лукерья висит в петле, как тот наш статист, и не ведает, сломают ей хребет или бог милует. Вот и ищет себе страховку, как умеет. Больше я тебе не скажу – скоро все и так всё увидят.

Инженер, даром что человек молодой, был господин светский и намеки понимать умел. Он хмыкнул, почесал переносицу и сказал только: