Книга Ртуть и золото, страница 67 – Елена Ермолович

— Хор проорался, Ла Брюс тоже. Пойдем, я выведу тебя. Статист наш где-то бегает и вроде пока не помер. Если вдруг примется помирать – я пришлю за тобою, незачем тебе мыкаться без дела в нашей пылище.

Обер-камергер фон Бюрен, грациозный и величественный, в неизменном своем лиловом, проследовал из покоев императорских в собственные покои. Смежные, через две двери. Табельное грехопадение – по назначенному расписанию. Стояла глухая ночь, и некому было глазеть на его возвращение – дежурные лакеи клевали носом на своих стульях, остались разве что шпионы за шторами, но эти шпионы были – уже все его.

На супружеской кровати, под китайским вышитым балдахином, спали трое – жена и кормилица с прильнувшим к ней младшим. Все трое лежали в обнимку на середине постели – видать, возились, играли да так и уснули. Бюрен накрыл одеялом ребенка, выпроставшего наружу из перин и руку, и ногу, и смотрел на спящих – лицо его было, как всегда, слегка потерянное. Он правил слишком уж хрупким ковчегом, этот незадачливый Ной, и все время опасался за сохранность своего корабля – в бурных водах. Этот ребенок был у них с женой поздним и, наверное, последним, и страшно было за него – что ждет его в чужой, такой враждебной стране. Здесь, чтобы выжить, нужно отрастить себе и когти, и зубы.

Бюрен взял покрывало, хотел устроиться на козетке – но там уже спала собака, борзой щенок. Он снял собаку с козетки и бережно переместил на пол, на лапы – на собаке по случаю прохладной погоды надета была ажурная вязаная жилетка, наподобие душегреи. Бюрен лег, не раздеваясь – спать ему оставалось часа три, до утреннего манежа. Накрылся, и щенок тут же залез и устроился в ногах. Бюрен в полусвете ночника разглядел душегрею и усмехнулся. «Неужели он и вправду сам их вяжет? – подумалось ему. – Не может быть, наверняка врет. Он же все время врет…» Душегрею для щенка подарил гофмаршал, и уверял, что связал ее сам, но Бюрену казалось, что все это его вязание – просто выдумка, чтобы удивить, заинтриговать.

Утром манеж, танцмейстер, потом министры. Генерал-прокурор… Ягужинский все норовит дерзить, но это получается у него так жалко… Как будто прежний, отставной, ненужный более галант завидует новому. Генерал-прокурор весьма умен, пора ему догадаться, что мода меняется, и времена петровских адъютантов с их дерзкой вседозволенностью давно миновали. Давно правят женщины, и следует служить – уже для женщин. Нынешним патронам требуются от нас совсем другие услуги, или довольно быть умным, но тогда изволь сидеть в тени, как Остерман. Ты же догадлив, генерал-прокурор, ведь и приятели твои, Левенвольды, переменили привычки, поймали ветер – учился бы у них, стоит ли злиться, что прежние умения уже не в чести?

Министры, генерал-прокурор, потом портретист… Позавчера вышло забавно – Бюрен позировал, а оба Левенвольда сидели на поручнях кресла, как в притчах это делают ангел и бес, и все мешали ему держать для портрета умное и значительное лицо. Склонялись по очереди и шептали всякие глупости – и презабавные. Художник бесился, но и боялся их троих, и пережидал его приступы смеха, терпел. Младший Левенвольд легко соскользнул со своего поручня и отошел к столику с красками, принялся что-то там рисовать, за спиною у пыхтящего от злости художника. А старший шепнул Бюрену на ухо: