Книга Ртуть и золото, страница 71 – Елена Ермолович

Ла Брюс отнял от губ флейту и внимал льющейся арии с грустным и глупым лицом, и все прочие слушали – именно с грустными и глупыми лицами, и Гросс, и Поппея-Оксана, и сам Левенвольд, у того даже слезы дрожали на кончиках золоченых ресниц. Яков достал платок и промокнул свои собственные набежавшие слезы – так хорошо она пела…

Качели поползли вниз, и дива вдруг сбилась, запнулась, судорожно вцепилась в канаты и, совсем как Ди Маджо вчера, как будто попыталась спрыгнуть на землю вниз. Яков увидел, как закатились ее глаза. До пола было еще далеко, почти человеческий рост, а девушка уже опасно кренилась, и сорвалась, и летела – в руки монаха из хора, не верящего в собственное счастье.

— Обморок, – констатировал доктор, нащупывая слабо бьющийся пульс. Дива лежала на полу под качелями, голова ее покоилась на коленях того самого счастливца-монаха, а все прочие стояли рядом плотным любопытствующим кругом. Только Левенвольд брезгливо отступил с кислым лицом – испортили арию.

— Коко, неси ее за кулисы, – лениво вытягивая слова и картавя, повелел он доктору. – У меня недостаточно времени – еще и на ваш лазарет. Продолжим без Лупы – что там у нас дальше?

Доктор бережно подхватил на руки легкую, как птичка, певицу и понес за сцену. Гросс увязался за ним, помог пристроить ношу на скрипучую хлипкую козетку, но потом объявил:

— Пойду разыщу моего скорняка. А тебе – удачи.

И пропал среди декораций, направив свои стопы туда, где возился на полу скорняк в компании разложенных чертежей и ремней. Сделал вид, что участь Лупы ему безразлична.

Девушка дышала совсем неслышно, и рука ее безжизненно свешивалась к самому полу – пальцы в дешевых перстнях, но на каждом пальце все же по перстню. Псевдоримский наряд ее отливал золотом – но то было золото костюмерное, фальшивое.

Доктор извлек из кармана пузырек с нашатырем, который по старой привычке постоянно таскал с собой, смочил платок и поднес к самому носу дивы – та зажмурилась и вдохновенно чихнула.

— С возвращением, – поздравил Яков, пряча платок.

Лупа тряхнула морковными волосами и села на козетке с прямой спиной:

— Я что, летела – перед ними всеми?

Яков присел на козетку рядом с певицей и спросил ее – говоря в самое ухо:

— Кто-нибудь знает, что ты брюхата?

— Вот еще! – фыркнула Лупа, отодвигаясь. Обычный, не оперный, голос у нее был – скрипучий и склочный, но пахло от нее – все теми же мандаринами, райским садом. То были, наверное, духи, простенькие, из самых дешевых – но все равно… Яков сморгнул с ресниц проекцию тайной темной комнаты, превращенной ненадолго в маленький рай:

— И граф твой не знает?

— Ему меньше всех надо знать, – сердито отвечала Лупа. – Узнает – сошлет в деревню. А я петь хочу. На премьере, перед самой царицей, – и лицо деревенской дивы стало на мгновение мечтательным и глупым.

— А я слыхал, ты вольная. Как же он сможет сослать тебя?

— Тю, доктор! – жестоко рассмеялась девушка, показав мелкие острые зубки. – Видно, что ты немец. У русских не бывает вольных, тем более среди баб. Где я – и где он. Я вся в его власти – он граф, царицын галант, а я – под его ногами пыль. У него невеста ревнивая, узнает обо мне – и враз наш голубчик приданое упустит. Он только за-ради невесты отошлет меня куда подальше.