Книга Ртуть и золото, страница 72 – Елена Ермолович

— А ты хочешь – петь перед самой царицей, – продолжил за нее Яков. – Так ты будешь петь. Я не выдам тебя, только талию подвяжи повыше – живот скоро виден будет. Вот, держи, – Яков вложил в ее ручку пузырек с нашатырем. – Как в другой раз голова закружится – подноси к носу и нюхай. Помогает.

— Спасибо, барин, – криво улыбнулась дива.

Яков смотрел на нее иронически, но с несомненным интересом – дурочка, но ведь какая авантюристка. Брюхата от графа – эка невидаль! – но желает петь, и премьеру, и побывать хоть на мгновение – звездою. Чтоб весь свет узнал…

Внезапная мысль осенила доктора:

— Как думаешь, Лупа: если кто посватается к тебе, какое граф даст за тобой приданое?

— У него и спрашивай! Я почем знаю… Те два ублюдка, что у него от балерин – вольные получили, но это здесь само собою. И балерин он отпустил, те хвастались, что с приданым. А что, доктор, ты руки моей желаешь просить?

Яков улыбнулся – той самой улыбкой, о которой знал он, что она неотразима.

— Поглядим, милая Лупа. Может, и выйдет сторговаться с твоим хозяином. А может, и нет – вдруг твое меццо-сопрано окажется так ему дорого, что он тебя не отдаст.

— Ему черкасское приданое во сто раз дороже, чем все мои сопрано, – буркнула Лупа.

— Тогда мой тебе совет: не скачи между поварами и конюхами, как буриданов осел. Все равно не светит.

— Гросс наябедничал, – беззлобно рассмеялась Лупа.

— И Гросса не трогай. Не позорься. Я думаю, граф перед своей свадьбой счастлив будет тебя сбыть – в таком-то положении.

Лупа-Лукерья повернулась к доктору и взглянула ему в лицо – расставленными широко козьими глазами. Треугольное личико ее с коротким носиком было одновременно нежным и хищным – дикая, ведьмина, чертовская красота.

— Отчего он зовет тебя – Лупа, волчица? – спросил вдруг Яков.

— Я кусаюсь, – просто ответила дива, потянулась к нему и мгновенно прикусила острыми зубками – его нижнюю губу, кажется, даже до крови. Хохотнула, взлетела с козетки и золотой змеей прошуршала среди картонных деревьев – в свою гримерку. Тоже ведь золото, но театральное, фальшивое, ничего не весит и ничего не стоит.

Яков стер с губы кровь.

«Может, и в самом деле женюсь, – подумал он легкомысленно. – Ну и что, что из-под Левенвольда. Тут в Москве, кажется, все такие, и даже не только дамы. А девка-то – огонь…»

Гросс на пару со скорняком уже сплели из ремней какую-то сбрую, но Яков не стал к ним присоединяться – поленился. Он встал за кулисой и смотрел, как ругаются обер-гофмаршал и концертмейстер. Певцы со сцены сошли, и рассыпанные по полу золотые звезды топтали теперь два карлика – один в штанах, а другой – совсем без. Карлики начали было какую-то забавную пантомиму, но их прервали.

— Что за балаган, Ла Брюс! – восклицал с отчаянием прекрасный Левенвольд. – Где вы нашли такое в либретто у моего Генделя?

— Это – лацци, ваше сиятельство, – ковыряя ножкой половицу, сознался Ла Брюс. – Представление невозможно без лацци. Лацци, задорная веселая шутка – душа представления. Публика без юмора затоскует. Уснет…

— Мы должны развивать благородные вкусы, а не потворствовать низменным, – величественно произнес обер-гоф-маршал. – В моем представлении впредь попрошу обходиться без карл и без лацци.

Ла Брюс жестом отослал маленьких комиков – и те прокатились мимо доктора за кулисы, где уже свисали с крюка панталоны, дожидались одного из актеров.