Книга Ртуть и золото, страница 83 – Елена Ермолович

— Мне просто необходимо выпить, – Яков вытащил из бара бутылку и сделал несколько глотков прямо из горлышка. – Это не роды, это что-то…

— Надеюсь, все живы? – Петер робко прошел в гостиную вслед за братом.

— И мать, и ребенок, – успокоил его Ван Геделе. – Жаль, большего не могу тебе рассказать. Иначе не сносить мне головы. Впрочем, мне столько заплатили за мое молчание – теперь год можно не работать. И весьма настоятельно рекомендовали покинуть Москву, но этого они не дождутся.

Петруша понимающе цокнул языком – многие доктора в Москве, особенно акушеры, давали такие вот обеты молчания.

— У кого ты был? – спросил он наудачу.

— Я же говорил тебе – мне не велено разглашать. – Яков сделал из бутылки еще один глоток. – Скажу лишь, что кое-кого в этот самый час порют на конюшне. И вряд ли бедняга доживет до утра.

На простеньком личике Петера отразилась такая работа мысли, что Якову сделалось его жаль.

— Сказал бы больше тебе, но не смею, – вздохнул он сочувственно. – Знаешь, Петечка, как мне хочется сейчас прокричать в колодец, как тому пастуху из притчи: «У царя ослиные уши!»

— Кричи в бутылку, – мрачно посоветовал Петер и пошел наверх. – Спокойной ночи. Или же доброго утра.

Яков сделал последний глоток, поставил бутылку на стол. Усмехнулся своим мыслям, склонился к горлышку бутылки и прошептал по-французски, тихонечко:

— У Барбары Черкасской черный младенец. Бедный ее шталмейстер – впрочем, он, наверно, уже покойник…

Он вернул бутылку в «танталов бар», замкнул замок, поднял с пола саквояж и тоже пошел – наверх, спать. «Отныне двое в Москве хотят – чтоб меня здесь не было, и какие двое… – размышлял он, поднимаясь по лестнице. – Может, и стоило бы мне бежать – да только ведь некуда».

«Всегда будь собой. Кроме тех случаев, когда можешь быть драконом. Тогда – будь драконом». Интересные же книжицы почитывают смотрители гардеробной…

Тощенькое издание на языке мандарин, прислано было от виконта де Тремуя, в канун предстоящего визита китайских посланцев. Остерман и не думал, что книга окажется столь занимательна, мягкой лапкой толкнет – в самое сердце. Свобода выбора, единство и двойственность, мужество оставаться собою, и мужество – от себя отказываться… И все – на прекрасном языке мандарин, недурная практика перед прибытием китайского посольства. Андрей Иванович провел над подарком уже три прекрасных часа, и свечи в шандале оплавились, и шея затекла – но никак было не оторваться…

— К вашему сиятельству – граф Левенвольд, – смиренно напомнил из-за спины дворецкий. – В кабинете ожидают…

— Давно ожидают? – Андрей Иванович поднял голову от книги, очнулся. Словно невидимые когти – разжались…

— Час битый, если не более, – ответил дворецкий и невесомо усмехнулся, самым краешком рта, – Спят-с…

Выходит, Рене все-таки прилетел к нему – с маскарада. Остерман заложил цепочкой волнующую книгу, кивнул дворецкому на подсвечник – мол, возьми с собой, – и вышел из комнаты, бесшумно ступая в домашних войлочных туфлях, сшитых как турецкие сапожки.

Рене спал в кабинете, на кушетке – на той самой кушетке, на собственном месте – в доме Хайни Остермана. Это место всегда было только его, он всегда и сидел на этой кушетке, если являлся к своему Хайни – с докладом ли, за советом, и Остерман привык уже видеть его – именно здесь. Разве что прежде он никогда здесь не спал.