Книга Золото и сталь, страница 100 – Елена Ермолович

— Вы же научите меня, папи? – попросил принц, моляще поднимая подведённые брови, – и как никогда сделался мил и похож на мать. – Я вижу, что так считать лучше, чем в столбик.

— Не сомневайся, наследник. Я передам тебе всё, что знаю сам. Ты уже прекрасно считаешь деньги, чуть позже я научу тебя их прятать.

— Почему не сейчас?

Отец поднял на него глаза, насмешливые и злые, чёрные демонские глаза, от взгляда которых у гвардейцев из рук упадали ружья. И Петер отвернулся – как кошка.

— Я не очень-то цепляюсь за жизнь, – проговорил князь тихо и нежно, – но и не желаю окончить её в этом варварском месте. Прости, сынок – тебе все-таки придется подождать.

Принц ушёл – как обычно, с видом оскорблённой добродетели. Князь снял с пюпитра тонкий трепещущий лист, уже от себя черкнул на столе несколько строк – в самом низу, крупными буквами с заваленным обратным наклоном: буквы его смотрелись как великаны возле принцевых изящных закорючек. Плеснул из песочницы на письмо, потом сдул песок – и с листом в руке вышел.

— Вот, душа моя, наш с сынишкой бухгалтерский привет бездарному курляндскому управляющему. – Князь склонился над бракованной ароматницей и вложил письмо – в талию безносой фарфоровой дамы. – А тот его отчёт – вы сожгли?

— Нет еще. – Бинна вытянула тонкие листки из корсажа. – Прочла, но сжечь не успела. Я, увы, не разобрала ничего в этой вашей экономике. Только и поняла, что плацценские сплетни. Он странно пишет – о Линаре, о каком-то экзамене, которого не было, но Линар его помнит…

— Пустое, душа моя. – Князь взял из рук жены бумаги, пролистнул напоследок. – Это наш с ним секретный язык. Простите нам эту вольность – мальчишки всегда мальчишки, даже если им давно перевалило за полтинник.

Он поднёс полупрозрачную, трепещущую бумагу к пламени свечи – и листы скорчились, завернулись локонами, осыпались на пол белым пеплом, разлетелись белым дымом. Князь затоптал пепел – чтоб ненароком не поджечь и эту свою тюрьму.

«Забавно, что покойник Шетарди оказался прав. Линар – старый болтун, он выпил лишнего в салоне у Пепы и на ухо нашептал мне и про ваш экзамен, и про то, как он ненавидит с тех пор вашу светлость. А вы-то щадили мою невинность… Но я не в обиде, почтенный патрон, я выиграл у старого болтуна достаточно, чтобы продолжать мой путь без препятствий и более ничего не просить у вас на дорогу. Разве что напрасно ваша светлость когда-то сжалились над моим целомудрием – что бы там ни было, я всегда сохраню вам верность, что бы ваша светлость ни делала – я всегда останусь у ваших ног».

Письма скорчились, умерли, растоптаны – но кое-что задержится в памяти, не уйдёт, не захочет…

Бледное лето сорокового, в горьком смоге лесных пожаров, в горьком угаре последней охоты…

— Мои ребятишки сняли копию с записочки посла Шетарди, – хвалится Волли Плаццен, – и, как всегда, там гадость. «Герцог, предчувствуя приближающуюся немощь, надеялся передать альковную часть своей службы саксонцу Линару. Его светлость тогда просчитался – граф Линар предпочёл сей галантной повинности амур с юной принцессой и тотчас был изгнан. Сейчас же министр Волынский сам добросердечно предлагает герцогу свою персону для подобной замены, и даже предпринимает некоторые шаги, казалось бы, благодарите и радуйтесь, ваша светлость! Но услугам министра не рады, с апреля он в крепости, и, по слухам, приговор ему уже написан – смертный приговор».