Книга Золото и сталь, страница 106 – Елена Ермолович

— Иди-иди. – Бюрен подтолкнул его, и гобелен, кажется, шевельнулся. Попались или нет? Плаццен бочком разминулся с хозяином и быстро убежал. Бюрен заглянул в глазок – на что с таким увлечением смотрел его разведчик?

Удивительное дело – Рене сидел за ломберным столиком, но не с картами, а с раскрытой бухгалтерской книгой, из которой в отчаянии рвал он листы. Сам Рене был в тонких очочках и с пером в руке, и белый парик его был уже порядочно замазан чернилами. И брабантские манжеты, и кукольные пальцы…Даже если бы из-за шпалеры выпал труп – Рене не заметил бы, так поглощён был своей писаниной.

Плохо делать прежде, чем думаешь.

— Что там у тебя? – Бюрен вышел из-за гобелена и уже стоял, с любопытством изучая записи в диковинной книге – прежде, чем в голове своей разрешил себе идти.

— Откуда ты взялся? – Рене поднял на него измученные глаза. – Ах, ну да… – Он понимающе поглядел на шпалеру. И не удивился – ни капли.

— Ты знаешь про этот ход?

— Конечно, знаю, я же гофмаршал. – Рене пожал плечами и поднял очки на лоб. – Вот ты расписываешь дворцовые закупки – помоги мне, а не то мне садиться в яму после очередного моего спектакля. Я ничего не понимаю…

Бюрен повернул к себе книгу – такие же глупые записи, как делал когда-то его бывший патрон Бестужев. Примитивная бухгалтерия… Триумф экономического невежества…

— Это царица даёт, это – жид, и у жида проценты… – попробовал пояснить Рене.

— Да я понял. – Бюрен взял у него перо, почти из его причёски, обмакнул в чернила и начертал на полях зловещие виселицы бухгалтерских проводок. – Вот твои проценты, вот актёры, вот бутафоры, вот башмачница Варвара, вот фейерверки…

— Ты что, рисуешь, как меня повесят? – забавно перепугался Рене.

— Нет, это всего лишь экономические счета, – успокоил Бюрен, – ты в минусе, но не в большом. Всего на тридцать рублей. – Он обвел итог в кружочек.

Проворованная, проигранная, растраченная рана в финансовой росписи затянулась, словно зашитая умницей-хирургом.

— Фу! – рассмеялся Рене, разом светлея. – Муттер мне простит. Ты мой бог из машины, Эрик. А что ты хотел?

Бюрен и не знал, что он хотел. То есть знал, но не имел мужества сказать это вслух. Рене смотрел на него со своего места, изнизу вверх, с насмешливым любопытством.

— Вот и мне пришла пора, как тому моему концертмейстеру, смотреть снизу вверх – на свою невозможную любовь, – сказал он вдруг.

— Почему? – не понял Бюрен.

— Потому что тебе уже не нужен влиятельный столичный покровитель. Ты справляешься сам, и я отставлен… – Рене говорил с прежней своей задиристой злостью, но теперь Бюрен знал – это всего лишь отчаяние.

— Дурак. – Бюрен зачем-то нарисовал на полях гроссбуха сердце, насквозь пронзённое стрелою. – Видишь, я же здесь…

Как будто фонарик зажёгся у Рене внутри, и даже глаза его вдруг вспыхнули сами собою, как у кота… Он задумался на мгновение, словно решал в уме математическую задачу.

— Ты у муттер в плену, как турчанка в гареме. Она тебя от себя не отпускает… Но через четыре дня, утром, у неё урок менуэта – и на целых два часа. Она не решится нелепо скакать при тебе, как танцующая корова, я-то её знаю. Так что вот. – Рене стремительно черкнул что-то на полях, оторвал по краю свою записку и отдал Бюрену. – Не проспи. Пожалуйста. Иначе я умру в этих банях, утоплюсь в купели, как Нарцисс. И иди, иди, иди уже отсюда…