Книга Золото и сталь, страница 107 – Елена Ермолович

Бюрен взял листок, поцеловал перепачканную чернилами руку – тот самый его перстень, госпожи Тофана – и пошел было прочь, к потайному коридору.

— Эрик! – окликнул его Рене.

Бюрен обернулся.

— Не приходи вот так больше, – попросил Рене, неожиданно жалобно, и кивком указал на шпалеру. – Никогда. Хорошо?

— Вы молодчина, что двигаете моего Маслова, – говорил надменно и покровительственно генерал-прокурор Ягужинский. Обер-прокурор Маслов был его подчиненным, де-факто – экономист-аудитор всего многолетнего петровского и послепетровского безобразия. – Анисим – золотая голова, и монетную реформу он ко времени испёк, и прожекты сочиняет, для людишек полезные.

Генерал-прокурор был у Бюрена в гостях, но говорил он свысока и голову заносил высоко – как будто глядел на хозяина дома сверху вниз. Как будто это Бюрен был у него в гостях и ещё сто рублей ему должен. И это ещё считалось, что прокурор в духе… Ягужинский всё никак не мог позабыть прежней своей вседозволенности и по старой памяти всем подряд дерзил и грубил, не глядя на чин.

Её величество находила Пашечку Ягужинского забавным и милым и всё ему прощала – и за его лояльность, и за его матёрость, ведь прокурор был как древний ящер, или бриллиант (вроде Рене), доставшийся ей от прежних правителей, и оттого бесценный. И он же был хозяином того, второго, русского неудачника-Габриэля, побитого Долгорукими, выходит, в истории генерал-прокурора числился даже подвиг на благо нынешней власти.

А вот вице-канцлер Остерман не разделял монарших симпатий к достославному дебоширу и злюке, он недавно прокатил Ягужинского с местом в новеньком, свежевыпеченном кабинете министров – и прокурор от огорчения сделался перманентно пьян и особенно ядовит. От него доставалось на орехи уже всем, кроме разве что одной монаршей дамы. А Бюрена он пока ещё никак не обозвал – лишь оттого, что попросту не успел.

Ягужинский не поцеловал протянутую ему руку, а просто сжал в своей, в привычном ему офицерском приветствии:

— Берегите Маслова, граф, не давайте в обиду. Все мусор кругом, кроме него. Немцы – жулики и воры, и русские все тоже – жулики и воры, – сам Ягужинский был литвин, потому и очернил преспокойно две основные придворные нации.

— Ваш Маслов навсегда – клиент мой и друг, – смиренно ответил Бюрен, почтительно взял гостя под руку и проводил к столу.

Маслов вчера впервые докладывал её величеству о монетной реформе – успел-таки, за полчаса до пьесы «Перелезание через забор». И Анна слушала обер-прокурора, внимательно и серьёзно, ей очень хотелось понимать, и Анисим Семёныч, умница, разъяснил проект так, что поняли и она, и спрятанный за ширмой Бюрен, и даже шпион за шпалерой. Проект получил предварительное одобрение, и Бюрен почти поверил, что не так уж глуп и он сам – если протежировал вещь столь замечательную.

Бюрен смотрел через стол, сквозь ореолы свечей, как прокурор устраивается напротив и лакей придвигает ему стул и кладёт на колени салфетку. Павел Ягужинский с возрастом располнел и обрюзг, и лицо его от неусыпного пьянства сделалось чуточку бабьим, но он всё еще был демонски хорош. Газельи очи, профиль камеи, офицерская гордая осанка – с всегда откинутыми плечами…

Прокурор заговорил вполголоса с майором Густавом, младшим бюренским братишкой, притянутым в Москву внезапно окрепшими семейными узами. Не называя имен, эти двое обсуждали обер-гофмаршала, какой он ловелас, какой он пожиратель – что у него, как у удава, изо рта выглядывают туфельки проглоченных фрейлин.