Книга Золото и сталь, страница 137 – Елена Ермолович

— Кого ты убил? – спросил он арестанта.

— Не твое собачье. Вызови сюда Лёвенвольда. Младшего. Он хорошо заплатит, за возможность забрать меня домой.

— Что же такое я должен сказать графу – чтобы он изволил поднять зад с постели и ринуться за тобой в ночи, под снегом? – иронически спросил Бюрен. Француз поглядел на него, прищурив единственный глаз, оценил сапоги, перчатки, перевязь – и, кажется, узнал.

— О, месье инкогнито! – прошипел он весело. – Там так много всякого разного и такого вкусного – вместится ли всё в вашу небольшую голову? Что ж, напомните графу о наших с ним «месс нуар», на которых я служил для него жрецом. «Месс нуар», что просил он изображать для цесарского посланника. Мадам его возлежала на алтаре, и я картинно резал над нею куриц… – Мадам – это Нати, догадался Бюрен. – Напомните о комнатке позади его спальни – где с ним вдвоем делали мы яды. Те самые, что Ренешечка носит под камнями на своих восхитительных пальцах. Вы же не думаете, месье инкогнито, что он покупает яды у аптекарей – нет, он составляет их сам, оттого и девки мрут так часто в его гареме. И мрут не только девки – месье де Монэ был заказчиком у молодого алхимика Лёвенвольда, и господин, что помер от той тофаны, – о, он, конечно, был и девкой в какой-то мере… – Бюрен вспомнил сплетни о деле Монца – как приписывали ему покушение на отравление монаршей особы, выходит, дым был не без огня. – Если я расскажу на допросе хотя бы десятую долю того, что знаю, – да, меня повесят, но на соседней балке повесят и его. И милейшего его старшего брата, с которым графа связывают отнюдь не братские чувства.

— Брат его умирает, – почти сам себе сказал Бюрен. И подумал: «И сам Рене, возможно, умирает».

— Туда и дорога, – ответил, как плюнул, француз, – но я и младшенького утяну за собой, если он не затруднится меня вытащить. Лети же за ним, ангел благовещения, если не хочешь, чтобы твой милый повис со мною – на одном суку.

Бюрен быстрым, взволнованным шагом пересёк крошечную третью камеру – наискось. Охотник – всегда видит цель. Арестант – не сознаётся. Политик – не уступает шантажистам. Даже глупый политик, негодный, царицына ночная кукушка…

— Габриэль – он ангел не только благовещения, ещё и смерти, – задумчиво прошептал он, и француз прикрикнул сердито:

— Что ты там бормочешь?

Бюрен повернулся на каблуках и выстрелил трижды, уже зная, что будет по гроб отныне себя презирать – за то, что убил безоружного. Лоренцони – хороший мастер, из его пистолетов можно стрелять без перезарядки – и до шести раз. Дорогая вещь, стоящая потраченных денег. Разве что от отдачи – упала шляпа.

Клацнула дверь и, отталкивая друг друга, влетели двое – Плаццен и кат Аксёль. Плаццен замер на пороге, мгновенно оценив расклад, Аксёль же устремился к французу – как истинный лекарь. Француз на нарах своих повернулся, заворачиваясь в кандалы и тряпки, словно укладываясь спать, и кровь полилась – отчего-то из его рукавов.

— Dormir, – прошептал он мечтательно, прикрыл глаз и замер.

Аксёль потрогал его шею:

— Покойник. Впрочем, в нем столько опия – он не заметил смерти, помер как уснул. Он что, бросился на вас, ваша милость?

Бюрен кивнул, в душе своей стыдясь.

— А ты знаешь, Алексис, кого убил сей изверг? – спросил он Аксёля. Тот был из любопытных, мог и знать.