Онлайн книга «Золото и сталь»
|
— Я сбежал. – Он склонился с поцелуем к бюренской перчатке, и когда поднял лицо – улыбнулся. И ямки заиграли на мягких щеках, он был как бог Дионис, грешен, заманчив, лукав и прекрасен. – Я сбежал, чтобы лечь у ног вашего сиятельства. — Это льстит, когда у ног ложится подобная пантера, – криво улыбнулся Бюрен. Он последние недели только так и улыбался, по-волчьи – то ли нервы, то ли желчь. – Берите ружьё и покажите, на что вы способны. — Да практически на всё, ваше прекрасное сиятельство. – Волынский взял из рук у егеря ружьё и с первого раза промазал, попав в голубя лишь со второго. – Жаль, некому рекомендовать меня: все мои прежние патроны – покойники. Но и ваше сиятельство, по слухам, скоро осиротеют. — О чём ты? – Бюрен вздрогнул. Что мог он знать? О чём? Может, знал о болезни хозяйки – чуть больше, чем знал сам Бюрен? — Ваш протеже Маслов. – Волынский опять улыбнулся, и вновь заиграли ямки. – Остерман его приговорил. А кого приговорил Остерман – те, сами знаете, уж не жильцы… Маслов мешает ему, слишком въедлив, слишком лезет. Злит его друзей, злит его клиентов. Когда у соседа кусачая собака – сами знаете, ваше сиятельство, что с ней бывает. — Травят, – мрачно предположил Бюрен. Маслов в последние месяцы болел, кашлял, похудел почти вдвое, но Бюрену некогда было, ведь и хозяйка его заболела…Неужели – уже? — Что – уже? – спросил он Волынского, поворачиваясь и глядя страшными, зеркальными, отчаянными глазами. – Отравил? — Нет, пока нет, но есть такое движение воздуха, – с жемчужной улыбкой отозвался его визави, ничуть не пугаясь демонского взгляда, – и ваше сиятельство вот-вот утратят обер-прокурора. Не хочу быть Кассандрою, но увы… — Но пока – нет? – ещё раз переспросил Бюрен. — Пока – нет, прокурор болеет, ждут, может, сам помрёт. «Нужно Плаццена отправить – пусть следит, за Остерманом и за его… Рене», – подумал Бюрен, и тут же спросил: — Чего вы хотели от меня, князь? Ведь вы же сбежали от стражи – не для того, чтобы бить со мною птицу и валяться в моих ногах? Я не могу прекратить казанское дело, но я могу придушить его, так, что оно задохнется. Но чем вы станете расплачиваться? И тогда он, этот чудный Тёма Волынский, скандалист, красавец, преступник, клеврет клевретов, барская барыня – он запрокинул голову и сказал, глядя, сощурясь, на облака: — Вот так же, как эти облака, один за другим, корабли идут и по Босфору, и белые паруса проплывают за высокими окнами стамбульских домов. Вы бы видели, любезный мой господин, это медленное движение, парящих по-над волнами торжественных белых птиц! Если бы вы однажды могли их видеть… И если бы вдруг однажды сумели увидеть, разглядеть со своих небес – и меня… Я ведь самый верный клиент, самый преданный, превосходительный вы мой господин. Я потерял недавно патрона – так замените его для меня. Не пожалеете, клянусь. — Первый Лёвенвольд ещё жив, – напомнил ему Бюрен. — И Маслов ваш ещё жив, – светло улыбнулся Волынский. – Возьмите меня – к себе, под ваше крыло, в свою стаю. Мы с вами любим одно, ваше превосходительное сиятельство. Одно, я-то знаю. Как там у Марло – «кто не любит табака и мальчиков – дураки»… И разве плохих коней привозил я для нашего с вами Конюшенного приказа? Азраил, Асмодей, Аваддон, – четвёртого он назвал, глядя, как настоящая пантера, исподлобья, со страхом и с торжеством, – и Балтазар, ах, испанец Балтазар… |