Книга Золото и сталь, страница 152 – Елена Ермолович

Нати зацепила рукавом белое колечко на столе, и оно покатилось, сверкая, прямо под ноги обер-камергеру. Тот поднял, разглядел изнутри гравировку, нечитаемые горбатые крючки.

— Что за девиз на вашем колечке, несравненная Наталья Фёдоровна? – спросил любознательный Бюрен, возвращая кольцо примолкшей певице.

— Это гэльский язык, – созналась Нати, краснея, – древний язык Шотландии. «Я люблю вас, а вы меня даже не видите».

— Это ты ему говорила или же он – тебе? – тут же спросила догадливая хозяйка.

— Кабы – он… – вздохнула Нати, возвращая колечко на палец. – Я, матушка. Всегда – я.

Она отставила лиру, и так же, как только что снимала, по одному, вернула перстни на крошечные, словно бы детские пальцы. Хозяйка положила тяжёлую ладонь Бюрену на рукав – скоро часы пробьют, пора… А он всё смотрел, будто зачарованный, как Нати по очереди надевает на пальцы колечки – с белым камнем, и с красным, и на безымянный палец, на место обручального – перстёнек с мутно-розовым камнем, смертный дар безжалостной госпожи Тофана.

«Октября десятого сего года обер-прокурор М. изволили ужинать в доме канцлера Г-на. По правую руку от М. помещалась княгиня Н. Л-на, весьма печальна из-за отъезда своего амура, обер-гофмаршала Г.Р.Л. Обер-прокурор изволили рассказать княгине Н.Л. несколько анекдотов, и столь забавных, что дама сия ожила и до окончания суаре смеялась, не умолкая. По окончании приёма обер-прокурор изволили поехать в гости к приятелю своему, А. П-ву, и только потом домой. Доложили сие дворецкий гр. Г-на Лялин и кучер обер-прокурора М. Малофей сын Петров».

У вермфлаше не может быть собственного дома. Дом вермфлаше – тот, где обитает его хозяйка. Первый Зимний, Третий Зимний, Петергоф, Летний. В каждом найдутся покои, смежные с императорскими, с комнаткой – ну, для этого самого. И в каждом отыщутся часы, играющие гавот ровно в полночь.

Карета подъехала к его очередному – Третьему Зимнему, да. Ещё издали Бюрен разглядел сидящую на ступенях сгорбленную чёрную фигуру. Хрупкую тень на первом снегу, под двуглавой крылатой растопыркой на взлобье фронтона – как когда-то, в Москве…

— Что с тобою, Анисим? – Бюрен спрыгнул из кареты, подбежал и присел с ним рядом, на ступени, на снег, на роскошную свою шубу из семи, нет, из десяти сибирских белых волков.

— Да в глазах потемнело, Яган. – Маслов тростью водил по первому мягкому снегу, чертил треугольники и круги, то ли масонские, то ли так. – Шёл от вас домой, от Аврашки, и что-то вдруг прихватило. А карету всё не подают – видать, твой эскорт её отодвинул.

— Я велю довезти тебя на своей. – Бюрен взял его руку, удивляясь и радуясь, что вдруг вернулось прежнее их «ты». – И велю Лестоку немедленно к тебе приехать.

— Лесток был у меня, – сказал Маслов с таким выражением, что Бюрен тотчас поглядел ему в лицо – и отшатнулся. Лицо под пудрой было чёрное, как у повешенного. Муарово-чёрное, как лики мучеников на сумрачных русских иконах.

— И что сказал Лесток? – спросил Бюрен. И ладонь прокурора в его ладони была холодная, тёмная, муаровая, с голубыми ногтями.

— То, что есть. Я отравлен, я умираю. Я знаю, что ты, как мог, защищал – но, значит, не по силам мы с тобою взяли противников. Прошу, не забудь – о жене моей, о мальчишках…

— Их что – уже двое?