Книга Золото и сталь, страница 155 – Елена Ермолович

— Последнее дело – сделаться похожим на собственные парадные портреты, – усмехнулся Бюрен.

— Нати не виновата, – сказал Рене, – марионетка делает то, что прикажет ей пупенмейстер. А пупенмейстер имеет над собою ещё пупенмейстера – у нас такая сложная система этих кукловодских верёвочек, Эрик. – Рене смотрел на него, склонив голову к плечу – как бездушная птица.

— Я это знаю, – отмахнулся Бюрен, – и я знаю, кто ваш хозяин. Я только не знаю – кто ты. И прежде не знал.

— А хочешь ли – знать? – Рене помолчал, закусив губу. – Тебе наверняка донесли, что за комбинацию предлагал мне вице-канцлер. Что за рокировку – тебя на меня. Как думаешь – был у меня выбор?

Рене шевельнулся в кресле, удобнее усаживаясь, он был серого цвета после долгой дороги, и колени его дрожали. Но синие стрелки прочерчены были ярко и явственно, и на бледных губах играла отчаянная, последняя улыбка, как у отважного висельника.

— Я дважды за последние полтора года слышал уже про нашу с тобой рокировку, – без выражения проговорил Рене, – и от канцлера – во второй раз. А первый раз был, когда брат мой вернулся из Польши. Ты же всё знаешь про нас с Гасси. Все всё знали про нас с Гасси. Он приехал тогда, измученный и ядом, и собственными бездарными противоядиями. Он плохой политик, но считал себя хорошим. Он плохой человек, но считал себя хорошим. Он плохой алхимик, но тоже считал себя хорошим. А я любил его. Я готов был дать ему свой собственный антидот, спасти его – и я знал, что спас бы, но он отказался, он не верил в мои противоядия, не верил – в меня как в алхимика. Он предложил мне ту нелепую рокировку. Он преподнёс мне эту идею, выстраданную им в карете, по дороге в Петербург, под вой волков – как что-то гениальное. Мол, он умрёт и завещает мне свое место возле муттер – и твоё тоже. А мне так наскучило продавать себя, я-то больше уже не хотел. Я же не игрушка, Эрик, я хочу жить так, как живу сейчас, и я больше не желаю никому отдавать себя в заклад.

— И что ты сделал? – быстро спросил Бюрен, припоминая чёрные шрамы на руках у Рене. – Почему ты-то оказался тоже отравлен?

— Глупость, романтика, – сморщился, как от кислого, Рене, – я наврал ему, что так люблю его, что мне без него не жить. Гасси столь впечатлился, что сам подал мне чашу с ядом. С твоим, с тем, что был у него приготовлен – для тебя. Мы должны были с ним встретиться там, в Валхалле, на Авалоне. Да, на том самом Авалоне. – Рене рассмеялся. – Но не вышло. Я принял антидот, тот, в который Гасси не поверил, а брату – любезно позволил умереть. А позволить умереть и убить – это ведь одно и то же, верно, Эрик? Выходит, я его убил. Ну и ты тоже остался жить. – Рене помолчал и прибавил: – Теперь ты знаешь, кто я?

— Ты шпион. Ты приставлен ко мне, оттого и стоял всегда за моим плечом, просто потому, что таково твоё задание. А я, дурак, готов был убить за тебя, – Бюрен наконец-то проговорил это, и стало чуть легче.

— Всего лишь приставленный шпион, – согласился Рене. – Убивал за тебя, умирал за тебя – по приказу и глядел на тебя неотрывно – по вечному праву придворных котов. Я слышал, как ты однажды прошептал мне по-русски: «Я люблю вас». Ты думал, что я не знаю по-русски. Но я понял. Я тоже – «люблю вас», и бог знает, как же это мешает шпиону в его работе. Но любовь, она как талант к алхимии, она или есть, или нет, и ей не прикажешь убраться прочь и оставить тебя в покое.