Книга Золото и сталь, страница 39 – Елена Ермолович

Князь полуобернулся, ещё играя яблоком:

— Конечно, Ливен. Располагайтесь.

Ливен уселся ступенью выше рыболовов, оценил поплавки:

— Рыба спит. Нужно булочку крошить – чтоб принялась клевать.

Под усами своими он улыбался всё той же джиокондовской незаметной улыбкой, почти не поднимая углы губ. Князь поглядел на него прищурясь – как глядел недавно на поплавки:

— Вот сколько вам лет, Ливен?

— Пятьдесят шесть, – вспомнил Ливен не без усилия.

— И что вы здесь сидите? Чего высиживаете? В городе, где из замечательного – я, провалившийся диктатор и ещё огромная лужа? Вы же умница, Ливен, вы деятель, вы интриган…

— А что делать? Здесь деньги, власть какая-никакая, движение воздуха. А у меня в Лифляндии – сестра горбатая, старая дева, да свечной заводишко. Соседи-сволочи… В столице – парад уродов, с тех пор как шутов отменили и все дворяне в Петербурге сделались – шуты… Я когда уезжал – у царицы фрейлины в клетках сидели, а одна – и на цепи…

Сумасвод на своем месте значительно кашлянул. Ливен поморщился, а князь спросил:

— А вы уезжали – кто был обер-гофмаршал?

— Шепелев, злой пупенмейстер. Сейчас, бог дал, он уж помер – очень уж был дряхлый. Своих гофмаршалов по мордасам лупил, старый мерзавец.

Все трое замолчали – в тёмной осоке плеснула рыба, и потом ещё раз. От фонаря на воду лёг отсвет – словно лунная дорожка.

— Жалко Лёвенвольда, – проговорил вполголоса Ливен, – он ведь другом был у вашей светлости?

— Ни дня, – почему-то грустно ответил князь, – не был другом.

— А я помню, как меня впервые призвали в Летний, и я смотрел, на вас с Лёвенвольдом, как вы с ним в антикаморе разговариваете. Вы с ним так забавно шептались, и мне, тогда ещё ничтожному прапорщику, казались архангелами, высшими существами. Вы и он – были два красивейших кавалера при дворе, просто греческие боги – я любовался вами двоими, издали, словно шедевром Ватто…

Князь ехидно рассмеялся:

— Вы хоть знаете, Ливен, что значат на придворном жаргоне – эти ваши «греческие боги»?

— Нет, – джиокондовская улыбка превратилась в кривую усмешку.

— Содомиты, Ливен. Не говорите так больше, хотя бы о знакомых. Интересно, о чём я мог тогда шептаться с Лёвенвольдом? Он ведь глуп, как пробка – ни в ружьях не смыслил, ни в выездке и в карты играл как гувернантка – бросался понтировать, очертя голову…

— Зато был красив и не был сволочью. Жаль его, – повторил Ливен.

Князь всё играл яблоком, Ливен поднял голову, вгляделся в нависшую над лестницей черную крону.

— А ведь на этой яблоне уж лет десять как нет яблок. Выходит, вашей светлости досталось единственное? На нём, кажется, даже что-то написано – неужели «Прекраснейшей»?

На яблоке вырезано было слово, давно, и кожица успела подсохнуть вокруг разрезов. Слово то было – «Перм». Князь, дрогнув углом рта, тотчас бросил яблоко в осоку.

— Вам примерещилось.

— Наверное, – не стал спорить Ливен.

— Скажите, Ливен, а вы с Лёвенвольдом – разве не родственники? Я слышал от кого-то, что Ливен – это краткая форма от Лёвенвольде, и вы в двоюродном, кажется, родстве?

— Увы, но нет, – отвечал Ливен, – наш род тоже не из последних, но, к сожалению, не столь древний. И нет, мы не родственники. Ко мне с юности пристают с этим вопросом… Когда я был никем, а Лёвенвольд блистал, все спрашивали – не родня ли вы ему, такой ничтожный – и такому прекрасному, а я отвечал, уязвленный, словами из старой тюремной песенки: «Не говорите мне о нём…»