Книга Золото и сталь, страница 46 – Елена Ермолович

Аль-Мукаддима, с ее возвышенным слогом и поэтическими оборотами (или то Маслов столь красиво перевёл?), не показалась смешной приказчику имения Вюрцау. Бюрен понял, что же привлекло его друга в сей мусульманской книге – признание греховным банковского процента, наживы ради наживы. В тюрьме вот так же презирали ростовщиков, барыг – как презирал их араб, сочинитель Аль-Мукаддимы. Да, ростовщичество, обогащение на чужом несчастье – грех несомненный, правы тут и воры, и арабский писатель. Но как без этого? Ведь и у османлисов есть ростовщики, Бюрен знал. Несбыточное, поэзия – жизнь без банковского процента, «безбарыжная» экономика, красиво, благородно, но – нет. Маслов – поэт и мечтатель, если всерьёз поверил.

А кое-что из этой книги можно было и взять, и попробовать применить. Например, распределение ресурсов. Вот эта защита, исходящая от усмирителя-хищника – какова она будет, в исполнении приказчика имения Вюрцау? Не бросать крестьян умирать в голодный год, а раздать им зерно из хозяйских запасов, и на следующий год они не перемрут и не разбегутся, а будут на месте. И неплохо, конечно, освободить холопов от барщины, заменив ее оброком – но это уже не Аль-Мукаддима, это греки, и римляне. «Раб не работает и портит сложные орудия, ибо не заинтересован в плодах своего труда».

И всё же Бюрен был обычный человек, простак и жадина, и невероятная арабская книга читалась им – ну, как стихи. Разве только он понял, что за человек его друг, Анисим Маслов, ведь книга была словно списком с его души. Справедливая экономика, обустройство земледельцев… Бюрен, вороватый и жадный курляндский приказчик, завидовал другу своему, честному, умному и, наверное, смелому, но сам он так жить не хотел, не умел, да и не мог.

Возле самого княжеского (герцогского) дома стояла русская церковка, окнами глядя во французские надменные окна ссыльного семейства. Русский пастырь, отец Епафродит, сидел на лавочке перед церковными вратами и длинной веткой обмахивал себя от комарья. По соседству пристроился и лютеранский пастор Фриц, с такой же длинной веткой. Эти представители разных конфессий не ругались, жили мирно – ну, почти что всегда. Фриц был сама доброта, само смирение – с ним так же невозможно было поссориться, как уколоться о шар. И Епафродитка был малый почти не вредный, он с любознательным вниманием наблюдал за созданиями иной породы и религии, волей случая доставшимися ему в соседи.

Когда немецкие ссыльные только приехали в Ярославль, отец Епафродит не на шутку вдохновился и бросился было сломя голову обращать лютеран в истинную веру. Но дело не задалось, господа глядели сквозь пастыря, не видя, или по-над, на что-то за его спиною, и отмахивались от божьего слова, словно от назойливых мух. А дворня у них была – нехристи, и пьяницы, и дебоширы, такого добра, неувещеваемого и бестолкового, хватало и в самом Ярославле, и в подворотнях, и на больших дорогах.

Пастор Фриц смиренно и печально разъяснил незадавшемуся проповеднику: господа в бога не больно-то веруют, кроме старой хозяйки, но та, прости господи, католичка. А католики – это такое добро, что лучше не связываться. Старый хозяин исповедуется, когда его припирает поныть и повспоминать былые приключения, раскаиваться он при этом не желает и грехов за собой не признаёт. А молодежь – они, по новой моде, агностики.