Книга Золото и сталь, страница 43 – Елена Ермолович

— Постарайся вывести вшей до утра, Эрнест Бюрен. Поверь, в кёнигсбергском магистрате не любят вшей. Дело твоё кончено, король прощает тебя. Завтра оформишь помилование, и ты снова чист. Как эти наши католики – после исповеди, и до следующего раза. Хотел бы и я иметь таких друзей, Эрнест Бюрен, как у тебя…

— Кто? – только и выдохнул Бюрен.

— Русская царица Екатерина Алексеевна. Штраф твой внесён из русской казны, и сия высочайшая особа лично просила за тебя – нашу высочайшую особу. И, как ты видишь, вполне успешно. Как и следовало ожидать. Ты счастливчик, Эрнест Бюрен.

Бюрен молчал – он не понимал и совсем растерялся. Он был представлен Екатерине, но вряд ли оказался настолько неотразим, чтобы она… Нет, не то…

— Кто передал деньги? – спросил он быстро. – Там было письмо? Ваше благородие…

— Деньги передал барон Кайзерлинг, – медленно и размеренно прочёл из папки цу Пудлиц, – с распиской от частного лица, графа Лёвенвольде. А я еще полагал, что рыцари тебя не любят. Любят, и ещё как. Этот Лёвенвольде – он же следующий после Монца у неё, да… Графский титул заработал безупречной службой – и себе, и братишкам. А братишка-то – ландрат в Лифляндии, сосед вашей Анны, – цу Пудлиц смерил Бюрена небесным взглядом, что-то припомнил, прикинул в уме, – неисповедимы пути… Нет, письма от него никакого нет, не гляди на меня – только расписка, к деньгам, к выкупу. Иди уже, счастливчик Эрнест Бюрен, или, как пишет твое имя твой благодетель, Бирон. Ступай, выводи вшей, бог даст – более не свидимся. – Цу Пудлиц захлопнул папку и вдруг улыбнулся лукаво – но улыбка отчего-то сразу сделала его правильное лицо жалким и неприятным, – и прибавил по-французски: – Bonne chasse!

Это была присказка русского большого двора, «счастливой охоты». Счастливой охоты желали и юнкеру, бегущему на свидание, и шпиону, встающему на дежурство за шпалеру, и сомнительному счастливцу, вписанному в знаменитый «галантный реестр» их величеств. Странно, что эту присказку знал и цу Пудлиц.

Бюрен застегнул перевязь и вложил в ножны шпагу. Шляпа его при аресте пропала, и он поклонился цу Пудлицу так, без шляпы – красивому человеку, знавшему русские придворные присказки. Человеку, украсившему его спину пятью рубцами от ударов кнута, вдобавок к тем пяти, что остались с прошлого визита, с предыдущего ареста.

И вышел вон.

Рене, его последний… Невероятный его благодетель. «Глупо просить человека, у которого все цацки в закладе и никогда нет наличных денег…» Бюрен написал ему – но он всем писал, у всех просил. Впрочем, Рене теперь богат, наверное богат, он «следующий после Монца», что ему стоило… Он наследовал казнённому кавалеру, он теперь на его месте, и может всё, и даже немножечко больше – ведь русский царь умер, Екатерина на троне, а с нею и Рене… Что ему стоило бросить подачку ничтожному узнику? Безделка, нечаянная милость, небрежный жест. «Я люблю тебя – но я всех люблю, не бери в голову, Эрик…»

Забавно, что на языке арестантов выражение «дома-дома» означает вовсе обратное – оказаться в тюрьме. «Тюрьма – мой дом», как с веселой патетикой говорил хамелеон Август.

Когда Бюрен вернулся домой, ребёнок спал и кормилица спала. Бинна сидела в кресле и на пяльцах вышивала какие-то очередные гривуазные розы.