Книга Золото и сталь, страница 73 – Елена Ермолович

И свободу.

Софья Фриц потянулась как кошка, взбила волосы, оценила свое отражение – чёрная Венера в туманном тёмном зеркале. Талии давно нет, но глаза, руки и кудри всё ещё дивно хороши. Лодыжки и запястья у пасторши были африканские, стройные, экзотически длинные, кожа – цвета тёмного шоколада, а глаза – колдовские, бледно-зелёные, самоцветы в бархатной раме. Софья, и уйдя от хозяйки, сделавшись пасторшей, продолжала носить платья со знаменитыми бироновскими розами, справедливо полагая, что всё ещё имеет к Биронам – ещё какое отношение.

За окном прокатилась и встала карета, известный всему городу «полуберлин». Софья проследила в окно за приближающейся к дому неразлучной парой – князь и его Сумасвод, – прошла на середину комнаты и встала, спиной к двери, красиво выпрямившись. Потом сняла с передника булавку и дважды уколола палец, так, чтобы от боли полились слезы. Прижала к глазам пенно-белый платок, трагически склонила голову, живая аллегория скорби. Мизансцена выстроена…

— Здравствуй, Сонька, а где твой Фриц? – Трость стукнула у порога, и князь вошел, со шляпой под мышкой, как всегда, весь эманация мрачного сарказма. Сумасвод, конечно, остался сидеть в прихожей.

— Муж в школе, у него урок. Доброго дня, ваша светлость, – дрожащим голоском проговорила Софья, не поворачиваясь, но красноречиво вздрагивая плечами.

— Соня, да ты, никак, плачешь? – спросил князь растерянно, и Софья даже побоялась, что сейчас он развернётся и сбежит. Это было слабое место старого негодяя – женские слёзы, он боялся слёз, особенно если плакали красивые. Терялся, принимался жалеть и мямлить. Или – удирал прочь.

Нет, он не сбежал, сложил на стуле шляпу и трость, подошёл к рыдающей пасторше и осторожно, за плечико, повернул её к себе.

— Что у тебя, Соня?

И Соня сейчас же театрально пала ему на грудь, не прекращая рыдать и вздрагивать, и залепетала на дурном французском:

— Ах, мон дюк, мон амэ…

— Mon amour, – поправил князь машинально. Пусть и не любовь, но Сонька была ему дорога, так же, как его французский повар или цесарец-постижёр, только, конечно, в своей роли, по своей части. С тридцать девятого года у них тянулось, с тех пор, как де Барант её презентовал… Почти сразу князь выписал Соньке вольную, уже зная наверняка, что никуда она от него не денется. Ведь женщины никогда не оставляли его – сами… И поразительно угадал – Сонька делила с ним потом и ссылки, и крепости, и изгнание, всё по собственной воле – «мон дюк, мон амэ…» Чёрная его Венера, Никта, богиня ночи – по крайней мере, многих его ночей…

— Что такое, Соня? – Князь провёл рукой вдоль её полной мягкой спины, ощутив привычное приятное волнение. – Ну же?

— Мой муж убил мою собаку. – Софья подняла к нему залитое слезами лицо, и зелёные светлые глаза её сверкнули яростно.

— У тебя и собака была?

— Вы щенка мне дарили, от Медорки хозяйкиной, – напомнила Софья с невесомым укором, – щеночка, болоночку… У-у-у, – вдруг завыла пасторша жалобно, совсем по-простому, по-бабьи.

Князь задумался, припоминая и болонок, и собственный подарок – он начисто позабыл.

— Что, твой Фриц наступил на неё? – попробовал он угадать.

— Нет, отравил, – не без обиды ответила Софья, – я пришла, а она в сенях лежит… дохлая…