Книга Золото и сталь, страница 80 – Елена Ермолович

— Не в том дело. – Липман приобнял его, как только что Август, и увлёк обратно, под гулкие своды коридора. – Вы понимаете, кто за нас играет?

— Все кёнигсбергские жулики и воры, – криво усмехнулся Бюрен, – теперь за нас. Только неясно, на чьих крыльях они собрались переноситься через московские кордоны?

— Да вы скромник! – беззвучно расхохотался Липман, сверкнув в полумраке жемчужными зубками. – Третьего дня на постоялом дворе, что в Бауске, я увидал вашего коня, Митридата. Вы же знаете, я лошадник, я могу не узнать всадника, но никогда не спутаю лошадь. Я зашёл в гостиницу, надеясь застать там вас, а встретил – другого господина, с чудесными глазами… Конечно, мы не говорили, он и не стал бы со мной говорить, он очень гордый, этот господин Тофана.

— Кто? – переспросил простак-Бюрен.

— Кто? – опять смеясь, передразнил его Липман. – Кто примчался к вам ночью, третьего дня? Кто был у вас с секретной миссией, кому отдали вы потом своего любимого Митридата?

— Но почему вы зовете его – Тофана?

— Их три брата, отравители, составители ядов, их так зовут, в Петербурге, в Риге, в Дерпте – господа Тофана. Не знали? Если за вас играет один, считайте, что играют все трое, а это – уже партия. Партия! Вот они, ваши крылья, на которых взлетите и вы, и Август. И я…

Бюрен молчал, он так сжал кулак, что, кажется, до крови процарапал ногтями кожу. Всё-таки Рене поймал его, всё-таки заставил к нему поехать…

— Я был неправ тогда, на том лугу, что в Вюрцау, – вдруг тихо и вкрадчиво сказал Липман. – Не отпускайте его из рук, того своего господина. И он не настроен – выпустить вас. Я ошибся тогда, простите.

— Когда? – глухо спросил Бюрен, увы, понимая – когда же.

— просвистал Липман французскую песенку. – Когда? В прошлой жизни, когда я был католиком, а вы были так отчаянно влюблены. Я-то теперь заново жид, а вот вы…

Бюрен глядел на него в темноте, не зная – задушить ли его или просто ударить, или убить шпагой…

— Что вы, что вы, – прочитал его Липман как книгу, – мне не разыграть этой карты, тут моё слово против вашего. И я не враг вам, я и не стану ничего никому говорить…

— А я – наивный дурак, – печально констатировал Бюрен.

— Но-но-но! – страстно возразил повеселевший ростовщик. – Вы счастливчик, у вас такая фортуна! Такая фортуна! Её величество и сам господин Тофана… Партия, партия! Что ж, велите собирать вещи, и ребёнка, но только одного, младшего – остальные пока побудут дома, мы выпишем их потом. Волшебная фортуна…

Село Всесвятское. В бледном небе – мертвенный глаз луны, домики, утопающие в снегу по самые окошки, на краю села церковь Всех святых, торчащая одиноко и страшно, словно последний зуб в ведьмином рту. И Москва в трёх верстах, руку протяни – и вот… И вой волков, тоже так близко, что, кажется, у самого изголовья.

Липман и паж-мальчишка Плаццен играли в карты, и Плаццен проявлял все задатки несомненного шулерского таланта. Бюрен обратил внимание, что десятка пик то появляется у него в колоде, то пропадает… Сам Бюрен не мог играть, он переживал, страдал, метался, то ложился на кровать, то вскакивал, и принимался мерить встревоженными шагами комнатку их мрачного деревенского дома.

— Вы, папа, как семинарист перед экзаменом, предвкушаете, – добродушно говорил Липман, безразличный и к его метаниям, и к собственному проигрышу. Липман ещё в дороге принялся именовать Бюрена этим папой, словно тот был римский понтифик, «в знак вашего предстоящего над нами покровительства» – как он говорил.