Онлайн книга «Золото и сталь»
|
— Анхен! – укоризненно воззвал пастор. — Муттер говорит, что у меня безупречно римский нос, – с гордостью провозгласила Аничка, – это такой, который образует со лбом одну линию… Вот, смотрите… – И она пальцем провела по носу и лбу. Посмотрели все – и Сумасвод, и повернувшийся пастор, и князь, отчего-то ставший свекольного цвета. — Спасибо, что довёз нас, Фриц. – Князь ссадил девчонку с колен и почти на ходу выскочил из двуколки. – Мы почти что дома. Всего-то полквартала осталось. Прощай, спасибо за книгу. Золдат, идём! Пастор опять повернулся на своем кучерском месте, глядел им вслед, и всё было в его взгляде – и любовь, и ненависть, и страдание, и тоска… — Они смешные. – Аничка тоже смотрела, как два их недавних попутчика прыгают по настеленным доскам, избегая луж. – Старый господин похож на ворону. То есть не на ворону, на ворона, ворона серая, а ворон чёрный… И у него – тоже… — Что – тоже? – сомнамбулически переспросил пастор. — Безупречный римский нос, который образует со лбом одну линию… 1730. Всесвятское — Ничтожество, приживал, трусишка… – шептала Бинна, впившись, как коршун, в своё вязание, и злые её блестящие спицы мелькали всё быстрее. — Наконец-то вы решились выговорить это вслух, – ядовито усмехнулся Бюрен, – прежде я лишь читал это в ваших дивных глазах. — Орден сожрёт нас, если мы останемся здесь одни, без хозяйки, без защиты, – бессильно и моляще проговорила Бинна. Она очень хотела ехать вслед за хозяйкиным поездом, на безопасном расстоянии, и даже раздобыла карету. Счастье убегало, утекало, ускользало из рук, а этот трус, её муж, ничтожество, пустое место, то ли боялся, то ли притворялся напуганным, из лени, бог знает для чего… — Та русская фрейлина, Юшкова, велела нам выехать следом и встать во Всесвятском. А ей так велела – наша муттер, непременно ехать следом. Мне, вам и Шарло… — Кому? – не понял Бюрен. — Карлу, нашему сыну. Так хочет муттер, и она обещает, что отыщутся люди… Бюрен поморщился – она опять желала тащить на продажу ребёнка, и не наскучит же… — Нас развернут и вышлют, и это при хорошем раскладе, – отвечал он холодно и зло, – а при плохом мы окажемся в казематах «Бедности», есть такая тюрьма под Москвой. Вы, я и Шарло. Это русские, моя госпожа, они вешают младенцев на воротах, им ничего не стоит и заточить младенца в каземат, напрасно вы думаете, что кто-то станет щадить нас. Долгоруков ясно сказал нам всем, когда уезжал, – и не вздумайте соваться, не поздоровится. — Муттер велела нам следовать за ней, – жена его подняла от рукоделия острое, сердито-сияющее лицо, – раз есть та женщина, госпожа Юшкова, значит, есть и другие союзники. Есть Остерман, Лёвенвольды, Ягужинский. Нас не оставят… — Конечно, вас не оставят. Он стоял в дверях, весь в хлопьях первого за зиму снега. В тёмной, бедной, едва освещённой комнате он показался белой статуей. Но снег потихоньку таял, и статуя темнела… — Наконец-то, герр Липман! – воскликнула Бинна. Липман, варшавский выкрест, здесь, в Митаве, вернулся к прежней своей вере и давно выглядел так, как и должны жидовские ростовщики – бородка, скромное линялое платье, всегда чуть грязное. Он располнел, начал носить очочки, и Бюрен, если б не знал, ни за что бы и не понял, что он – это он. Тот тонкий католик-философ, что исповедовал его шесть лет тому назад, по дороге в Вюрцау. Сам же Липман ни разу не дал понять, что помнит ту их историю, ту нелепую исповедь посреди цветущего луга. То ли позабыл, то ли не пожелал помнить. Быть может, и зря Бюрен его боялся… |