Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 100 – Надежда Бугаёва

Я коснулась его руки, глядя ему прямо в глаза. Это было пронзительно интимно и волнительно. Да если я сейчас же умру, я ни о чём не жалею.

Sacre dieu, каждый божий день женщины ходят к мужчинам – и к нему, к нему тоже ходят! – и совокупляются с ними, отдаются за рубли и бесплатно, участвуют в мыслимых и немыслимых похабностях, оправдывая оные страстью, но как изощрённейшей похабности сравниться в силе воздействия с тем святым прикосновением его руки к моей окровавленной руке? Аминь.

Затем другие люди оттолкнули его, стали спрашивать моё имя, трогать меня, мне было очень больно. Мой голос так сильно дрожал, что я никак не могла ответить, только жевала слова, как корова, выпавшая из скотобойни. Вокруг меня будто разыгрался шторм, волнами меня отнесло от острова, где мне явилось чудо… Господи, я Одиссей, как смешно… Мне явилась Итака, но буря отнесла меня от её святых берегов. Я смеюсь, а они думают, что плачу. Я хочу возразить, но потом – я же правда плачу… Дайте я отгрызу себе голову, так же больше невозможно… Я же так больше не могу, не могу, не могу…

… В аптеке мне накапали настойки лауданума, и в памяти моей мало что задержалось. На свою руку я даже не смотрела: у меня же была та, другая, которой он касался, верно? Но разбитую руку беспрестанно дёргало, как на дыбе, и жгло. Старенький аптекарь ласково держал меня за неё, как зрячий слепую, чтобы та не потерялась в лесу. Он не знал, что меня можно оставлять в лесу одну: за мною даже на костёр являются ангелы, чего бояться мне в лесу? Это было смешно, а он опять утешал меня: не плачь, не плачь, девочка, не станут же тебе её отрезать, сломалась совсем чуть-чуть, скоро всё поправится…

На миг в глазах у меня полностью темнеет. Это сопровождается жужжанием в ушах, я как будто вижу сон, но через мгновенье он прерывается, с тем же жужжаньем тьма рассеивается – кто-то бьёт мною об стену и что-то говорит. Анафемское жужжанье!.. Лицо человека передо мной мне незнакомо. Что, что?..

— … знаешь? … меня знаешь?

Нет, не знаю.

— Говори же ты, чёртов обмылок! Знаешь ты меня?

Я прихожу в себя. Трясущего меня я не знаю. Впрочем, вариантов предостаточно: укравшие у покойника Кончиковского пришли украсть у меня; обшельмованные самим Кончиковским пришли отплатить мне за его шельмовство; агенты охранки спустили на меня собак; ну, или анархисты, радикалисты, кондитьеристы, будь они все неладны, подозревают во мне врага.

— Да не знаю я тебя! Поди прочь, чтоб тебя!..

Я его отталкиваю – на его светлом пиджаке остаются тёмные следы от моего варенья.

— Не знаю я тебя, доволен?

Этот русский непомерно высок, он совершенно заслоняет собой фонарь.

— А Кончиковского знал? Хочешь к нему, да?

— Да не знал я Кончиковского, я его видел раз в жизни! Теперь всё узнал, что хотел?

Тот опять хватает меня за плечи, я даже вскрикиваю от боли под его пятипудовыми ручищами.

— Где вещички, Развалов? Где брильянтики?

— Нет и не было у меня, сколько тебе повторя…

— Это твои последние секунды, ты понимаешь, миздрюк? Отдавай!

— Нет и не было, чёрт тебя дери! Нет и не было, что тебе непонятно?

Он рывком отпускает меня и хватается за голову с шипением. Чтоб его разнесло, он или сломал мне ключицу, или вывихнул плечо. Убивать меня в Пасси перед аптекой он, впрочем, не решается.