Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 98 – Надежда Бугаёва

— Просто чудо чудное, диво дивное, как вы о драгоценностях не знаете, а заведение Madame Арманды знаете, да, Ляленька?

Аникушин стоит прямо перед Лялей, их разделяет только кресло.

— И к Развалову ездите, как к себе домой, а?

Ляля хочет сделать шаг назад, но за ней подоконник. Она быстро оглядывается: окно приоткрыто ею же, на улице уже начинает темнеть, внизу метрах в пяти пустая каменная мостовая.

— Куда ещё вы ездите? И откуда у вас было 100 франков наличными, что вы отдали старой жадной дуре Арманде?

На улице процокивают лошадиные подковы. Ляля смотрит себе за плечо: кто-то подъехал к дому. Она вспоминает, что в прошлую встречу на мизинце у Аникушина был бриллиант в перстне. Сейчас его нет.

Тут дверь отпирают и входит Шершеневская: значит, это она приехала на извозчике? Значит, Ляле показалось, будто та слушала под замочной скважиной?

Шершеневская становится на цыпочки и что-то шепчет Аникушину, поглядывая на Лялю.

— Спасибо, Аришенька, пчёлка. Вы, Ляленька, что-то недавно сдавали в ломбард, а? Вот Ариадна к вам на квартирку только что съездила: ничего не нашла, говорит, пустота-с, пустая коробка-с, денег нет, вещиц нет.

— А вы, Г-н Аникушин, ваш перстень уже сдали в ломбард? – спрашивает Ляля Гавриловна отчаянно, со злостью, и тут же жалеет об этом: у Аникушина даже нос багровеет.

— Перстенёк мой, значит, знаешь? Ах ты…

Он делает шаг к Ляля Гавриловне. Она рывком повёртывается, хватается за раму, которая сходит с петель, и прыгает.

И вслед за первым диким криком – голоса, хлопки окон… Мы вскакиваем, выбегаем из дому, кто в чём есть. Madame Генриетт боится выйти, выглядывает через порог. Стемнело, пустынно. Впереди, в конце квартала, уже сходятся люди. Голоса, голоса.

Илья, может, подождёшь лучше дома? Это Миша. К чёрту, Никитин, я не чахоточный и не инвалид.

Хотя прав я был, когда давеча шутил Никитину, будто бы теперь лёгок, как crème chantillyна ножках: я и правда не чувствую под собой ног. Странное чувство. Никитин, вероятно, замечает это и берёт меня под руку.

На улице уже стоят люди. А улица… Улица блистает, будто звёздный свет пролился на камни. Серый булыжник подменили на кусочки стекла, как в витражах… Осколки стекла – вся мостовая засыпана ими и мелко блестит под фонарём.

Что это? Мы подходим ближе. Кровь, кровь… Прямо на стекле сидит женщина в чёрном. Она стоит на коленках, опустив голову и поджав руки к животу. Будто Мадонна прячет младенца от толпы, побивающей их камнями… Это она так дико кричала? Автомобиль, что ли, на неё наехал? Откуда же всё это стекло?

Все указывают куда-то вверх, на дом, я поднимаю голову: так вот откуда стекло – окно второго этажа выбито, полрамы вылетело, вон она валяется посередь тротуара. Рама, что ли, выпала ей на голову?

Все говорят, Никитин тоже что-то говорит. Упала, упала, убилась… Все прижимают платки ко рту, боятся её крика минуту назад, боятся её молчания сейчас, боятся подмигивающих осколков, боятся капелек крови на них…

Женщина подымает голову и смотрит прямо мне в лицо – да это же Ляля!.. Миша, это наша Ляля! Кровь у ней на лице, на глазах, она так и стоит на коленках, как монашка.

Ляля?.. Я делаю шаг, протягиваю к ней руки – и она отнимает от живота правую руку свою, доселе плотно прижатую к левой, подаёт мне и подымается. Рука мокрая, я гляжу на другую её руку… Рукав чёрный, а кисть красная. Ляля, вы упали?