Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
Странная, в общем-то, история. Зачем она пришла с этой своей пачкой? Я не помню, как она появилась на набережной. Хотела испросить у Брюсова протекции с публикацией? Почему не у нас? – мы же в Петербурге, а не в Москве, в конце концов. И зачем тогда отвергла предложение Зинаиды? Не пожелала милостей от государыни всея Петербурга, la petite[30] чернокнижница? Распахнула дверь темницы, и – вот тебе сиянье дня. Пока едем одни, Никитин продолжает балагурить, как заведённый: вот пример образцовой петербургской невесты – натурально, с приданым в кармане! А, Илья? Если ей кого и бояться на улицах – так женихов, натурально! – с такими-то полнёхонькими карманами проходу ей не дадут, и пр., и пр. Право, Никитин! – морда твоя медвежья… Я совершенно неуместно трезв, чтоб слушать твой милейший рёв… А куда скачут, распахнув двери темницы? И целый мир для нас – одна темница… За темницей – пустота, ничто. Шопенгауэр говорит, что это подобно моменту пробуждения от тягостного кошмара. Но в темнице ты хоть что-то делаешь: пишешь, выступаешь перед людьми, целуешь женщин, слушаешь рёв Никитина… А там – смерть, как приедем, подержит мне стремя… Нет уж, пока увольте, изволим веселиться в темнице с медведями – вот уж русское веселье! И мы едем с моим ручным медведем Никитиным искать водку и цыган, ведомые нашим чудным русским порывом. Господи, мне же завтра в городскую Думу… Никитин кричит, что если у меня в карманах лежит что-то подобное, как у сегодняшней барышни, то он сам лично мне проходу не даст, хоть он и не жених, а я не невеста. Полнёхонькие карманы отводят такие глупые условности абсолютно на второй план. Ах, Никитин, ты меня уморишь, жених ты косолапый! * * * Чернокнижница Смерть стучала как-то в двери ввечеру. Ну, не стой же на коленях, милый друг! Гримуара не листай листы наспех, Не ищи заклятий страшных на побег! Чернокнижница, не прячь глаза в строках — В моём взоре разве видишь страх? Поцелуй сей разве фобосом внушён? Жар любви сей разве смертию смущён? Дай устам моим твои найти во тьме, И, уста к устам, как друга встретим смерть. – Чародейство вдруг окончу к петухам? Не вверяй же ночь тщете и суетам. – Вдруг удастся двери выстоять дубовой? Смерть подарит нам дубовый терем новый. – Вдруг от уст моих твои аид отнимет? Лишь на миг, мой ангел, лишь мгновенье минет. Монетка на дне колодца С того дня Лялю Гавриловну не покидали беспокойство и тоска. Больше у неё не бывало утренних приступов надежды, а вечером она переживала отвращение, ложась в постель. Она возвращалась со службы пешком до самых морозов, не спешила заходить и часто огибала дом, чтобы посидеть на скамейке. Летом оттуда были видны склонённые головы деревьев. В преддверии холодов голые ветки, амфитеатром уходящие в туман и полумрак, всё ещё выглядели в её глазах прекрасными, но столь пронзительно печальными, что от их тихой тоскливости у Ляли Гавриловны щемило грудь. В ночи было чересчур красоты и безысходности, они разрывали Ляле душу и каждый вечер заставляли плакать. Стены давили на неё, а на улице давили небо и дома. Идя по замёрзшей дороге, она казалась себе прыщиком, выскочившим на лице земли. Ей было одиноко с собой, одиноко с людьми, она тяготилась каждой минутой дня. Она чувствовала себя, будто стоит на краю колодца и вот-вот прыгнет. Но покуда мир вокруг казался ей колодцем, и прыгать было некуда. |