Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
Баллада о Прекрасном царевиче и глубоком колодце * * * Я упал в колодец как-то на сорок[31], Скользких стен найти опоры я не мог; Чёрный ил ступни опутал, Влажный мрак мне мысли спутал, Смеркся ум, пока не занялся восток. Ехал близь царевич гордый тех земель, Мирно конь его ступал, устав за день. Пожелал испить водицы Тот царевич яснолицый, Отразился светлый лик его в воде. Горемычного узрел он тут на дне, Вскрикнул, жалости исполненный ко мне: Кто сидит на дне колодца, Тот несчастный задохнётся И отравит воду – быть тогда беде! Рукавицу он с десницы белой снял, Свесил руку он в колодезный провал. Да мои отнялись руки, Еле бились сердца стуки, Но в очах моих лишь лик его сиял. Оглянулся тот царевич вкруг-окрест: Ни души на том безлюднейшем из мест. Нет послушников приказу, Кто б охоч в колодец слазить И наверх с беднягой лезть наперевес. И участье омрачило светлый лик, Взял царевич из кармана золотник, Горемыке кинул в воду: Да воздастся за невзгоды, Коль могилой станет сей тебе родник! А уста мои свело на дне холодном, И не смел я возразить ни даже стоном. Закатилось будто солнце – Тот царевич путь продолжил, Я же слушал стук подков заворожённо. И небес не видел боле я со дна, Жалкой рябью мне казалась и луна: Лик явил стократ прекрасней Мне спаситель мой злосчастный, Чья десница оказалась коротка. Звук подков раздался снова свысока. О, ужель судьба вернула ездока? Но, о ужас! – вниз клонится Смерти чёрная десница, Что длинна вполне изрядно и крепка. Как младенца мать голубит, так Без боязни смерть спустилась в мрак: Всё на свете стоит платы, Даже дуб и даже ладан, Чем труды мои оплатишь ты, чудак? Царским золотом, – ответил я, гордясь, Золотник внеся в уплату, будто князь. Кто динар, а кто-то гривну, Платят греки, платят финны — Платит всяк, в колодец кто вошёл, родясь. На волю из клетки Зимой нового 1901-го года Ляля Гавриловна увидала на театральной афише известие о показе новейшей пьесы Г-на Чехова – Трёх сестёр. Шли гастроли Московского художественно-общедоступного театра. Пьеса оказалась грустной: о разбитой жизни и упущенном счастии, о полной безысходности и смерти всего, что дорого и способно утешить. Когда за сценой несли барона Тузенбаха, Ляля Гавриловна ощущала отчаянье Ирины, как своё, и слёзы текли у ней по щекам. В одиночестве Ольги она тоже узнала своё. Машу же она полностью понять не могла, так как ещё не знала, как это – разочароваться в мужчине. После финальных поклонов и оваций Ляля будто заново родилась для собственной тоски. Домой она ехала как-то торжественно, торжественно поднималась по лестнице… На следующий день перед зеркалом она обрезала волосы: так, в брюках и с волосами выше плеч, она казалась себе похожей на него. И даже обратилась в зеркале к себе, как обычно обращалась к нему: Ты же понимаешь?.. Как же мне быть?.. Всё неожиданно изменилось, когда этой же весной она прочитала об организации Русской высшей школы общественных наук в Париже. Ляля Гавриловна знала, что должна поехать. Но как? Паспорта у неё-то не было. До смерти отца она ребёнком была приписана волостным правлением к его паспорту, а теперь, должно быть, значилась за дядей Борисом как старшим в семье. На квартире по приезде в Петербург ей помог прописаться дядя Борис. |