Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 44 – Надежда Бугаёва

Для такой нормы, дабы восторжествовала она на земле, достаточно лишь одного: постоять в сторонке, не оспоривая глупца и создавая тому видимость его полного авторитета, непререкаемости и неоспоренной силы.

Так неоспоренное перерастает в неоспоримое.

И потому Ляле Гавриловне ближе было понимание Чехова (о свадьбе, болезни и переезде которого в Ялту недавно прочитала она в газете), утверждавшего, что интеллигентным людям важно не переставать существовать и верить в пользу своего существования, ибо хотя неглупец на вес золота, но применение себе находит с трудом.

Глупец же, мыслила Ляля, в своей пользе сомневается редко и потому обычно считает умного простофилей, болваном либо попросту дефективным.

Не схожи ли в этом глупцы с малыми детьми, считающими всё съестное, кроме конфет, нелепицей и откровенной дрянцой? Так и глупец, завидя что-либо несообразное с конфетой собственного невежества, мгновенно голосит при полной поддержке и сочувствии собратьев: кака!

Но стоит ли вкладывать все бразды правления в ручонки таких любителей сластей? Стоит ли не сметь возразить им на их вскрики, стоит ли ничему не учить их, а после сокрушаться их глупости?

Не сами ли умные не дали глупцу шанса – а всякое живое существо заслуживает шанса – хотя бы поприсутствовать при деяниях умных?

Так пусть же глупец останется ущербным не потому, что не имел возможность побороть собственное невежество, а потому, что просто не сумел. Сие, по крайней мере, есть гуманизм.

После Ляля Гавриловна напрасно ждала, что её потребуют в кабинет помощника директора или в учительскую: ничего как будто не произошло.

С Брысковым они с тех пор не обменялись ни единым словом. При встрече в коридоре он брезгливо отводил выпуклые глаза и ящеркой юркал в учительскую. Письменную работу по итогам курса сдавали не лично ему в руки, а старшему на курсе. Шептались: зачли всем. Но напротив своего имени в списках Ляля Гавриловна увидела – не зачтено.

Незачтённая работа означала для слушателя или увольнение с курсов, или дисциплинарное наказание.

Кто-то подсказал Ляле Гавриловне сходить за протекцией в Русское студенческое общество. Русское студенчество в Париже располагалась над общественной столовой, приёмные мостились выше по лестнице. Подъезд к зданию выглядел неопрятно из-за нечистот, набросанных вдоль стен. Лестница была грязна, и Ляля Гавриловна решила не дышать, пока не преодолеет все ступени.

В коридоре перед кабинетом ждал только один человек: молодой мужчина с широким аляповатым лицом. Он поприветствовал подошедшую Лялю и взмахом предложил ей сесть. Его голос был тороплив, лицо краснело по-кукольному лакированным, умильным. Вся манера его была, подумала Ляля Гавриловна, как у толстой суетливой собаки, привыкшей нравиться людям и есть с рук. Ей не хотелось говорить с ним или сидеть близко.

— Тут ждут по студенческим вопросам, уважаемый? – спросила она, глядя ему мимо глаз.

— Точно тут-с, сударынька, точно тут-с. Желаете пройти вперёд меня? Прошу-с! – Он вскочил и оказался целым колоссом, ростом в сажень. Пиджак у него был светлым, отглаженным до последней степени. На мизинце левой руки блистал камень в перстне: бриллиант?

Его умильная собачья манера напрыгивала на Лялину сдержанность.

— Благодарю.

Дверь открылась, прежний посетитель вышел.