Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 46 – Надежда Бугаёва

Эх, не решился признаться, как понравились ему мои стихи, притворился, что журит, но в глазах-то, в глазах-то искорки бегали. Великий старик, великий, и столько близкого нам в трудах, а за собой не замечает. Столько ласки, гения и добра в нём, что не любить его невозможно, но многого ему уже не понять, – со вздохом снисходительности говорил всем Бальмонт, уязвлённый толстовским непониманием и скрывающий разочарование.

На другой день Ляля Гавриловна вошла и села, ничего не ожидая, а тут показались прежние лекторы, и с ними – Развалов. Она видела его впервые после незабываемого вечера современной музыки и модной поэзии в доме Гимара.

Он похудел и носил новый пиджачок вроде парусинового с привычным шейным платком-растрёпой. Волосы он собрал сзади в конский хвост. Губы его стали несколько тоньше, а черты строже. Длинной худой рукой он вертел часики, которые достал из кармана.

Ляля Гавриловна вцепилась в него глазами, не дыша, и думала: вот единственный чёткий снимок среди смазанных негативов… верный снимок – du comme il faut…^[45] Он сидел спокойно и самоуверенно, без напряжения, но немного замкнуто, терпя, как терпят коты: томно растянувшись, но подёргивая хвостом. Потом, когда пришёл его черёд, по-кошачьи встал и кратко выступил. Он говорил о первых французских поэтах модерна – ар нуво – и об их уличных выступлениях, экспромтах и свободных феериях, когда одни читали вслух изящнейшую поэзию, а другие сквернословили и били в литавры…

Пока он сидел, а после читал, Ляле Гавриловне стало так жарко, что даже глаза защипало от непереносимого зноя, спина вспотела. Щёки ныли от щипучего жара. Она даже приложила к ним ладони и пощупала, но потрескивающее лицо, казалось, онемело под влажными пальцами. Она хотела задать Развалову вопрос в конце, повторяла его раз за разом, но, когда курсистам предоставили слово, абсурдно продолжила сидеть и моргать глазами.

… Вопросов больше нет? Развалов сошёл с кафедры, часики поблёскивала в его пальцах.

Когда лекторы стали выходить из аудиториума, Ляля Гавриловна очнулась и попыталась подойти к Развалову. Пока она протискивалась, он уже вышел и был далеко впереди в коридоре. Они, должно быть, идут выпить чаю с Г-ми Ковалевским и Гамбаровым, мелькнуло у неё. Ей нужно подождать, лишь подождать, пока они не кончат, и подойти к нему, когда он станет выходить после чая.

Сразу за кабинетом Г-на Ковалевского коридор делал угловой поворот и уходил в лестницу, перед которой помещалась вторая узкая лесенка наверх, состоящая из двух тесных пролётов. Между ними в полумраке стояли два потёртых венских стула. Ляля Гавриловна поднялась, села на один из них и стала ждать.

Вскоре послышались шаги, по нижней лестнице тихо поднялись двое. Но они не пошли дальше, а остановились на углу, продолжая разговор громким шёпотом, который эхом летел в темноту вверх по пролёту.

— … пока я торчал в Германии. Бальмонт нам только на руку. Живёт в Париже с середины марта, докладные записочки на него строчат каждый день и шлют сами знаете кому-с. Авось всё внимание на себя и притянет. А мы уж за ним, как за ширмой…

— Бальмонт пустослов, – заметил второй. – Я же говорю, пустые слова – мыльные пузыри. Лезут в глотку, а нам потом чихать да кашлять.

— Вот-вот. Где Бальмонт, там шум. Ширма-с!