Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 50 – Надежда Бугаёва

— Bonsoir, Madame, puis-je voir Monsieur Razvalov?^[52] – отвечает Ляля Гавриловна.

— Я ему доложу, а ты обожди,– старая Madame Concierge^[53] отпирает Ляле и, знаком указав не идти за ней, сама уходит вглубь дома. В доме пахнет табаком, одеколоном и Парижем. Не забавно ли: в русских домах пахнет совсем иначе, однако в этом доме живут русские.

Ляля Гавриловна знает, что от встречи с Разваловым её отделяет, возможно, пара минут. Она прикусывает и облизывает губы, расправляет плечи. Фиалки и лаванда на её шляпке сшиты ею из бомбазина и фетра. Сочетание лилового тона перчаток и украшенного шляпного ободка с чёрными платьем и накидкой – это цвета ночи, чёрных теней с озёрцами лиловых бликов. Рука её тянется к корсажу, чтобы оправиться, и в этот момент входит Madame Concierge.

— Venez, mademoiselle^[54], – и Ляля Гавриловна идёт следом за ней в кабинет.

Развалов стоит там полностью одетый: очевидно, он собирался выйти.

— Добрый вечер, Ильч Ефимыч, – Ляля Гавриловна делает крошечный книксен, который, по её задумке, не должен выглядеть усердным или жадным. Она не смотрит ему прямо в лицо, ибо такой взгляд наверняка покажется именно жадным. Она старается стоять просто, чтобы ни в коем случае не выглядеть нарочито или фальшиво. Лишь бы не выглядеть какой-нибудь Ниночкой, которая добровольно совокупится с диванной подушкой при условии, что эта подушка лежала на разваловском диване.

— Добрый вечер, сударыня Ляля.

У Развалова серьёзный голос. Этим голосом он, должно быть, разговаривает с управляющим в банке, с портным, которому заказывает брюки, и с человеком, который должен ему денег.

Сбоку ему на лицо падают тени. Ляля Гавриловна следит глазами за тенью, бегущей по его плечу и касающейся щеки. Волоса его так же убраны в конский хвост и с теневой стороны кажутся чёрными. Тень бежит по его высокой щеке и ложится под глазами, отчего те выглядят тёмными. Ляля думает: какое у него насмешливое, тонкое, холодное лицо. Будь он змеёй, от его укуса умирали бы мгновенно.

Как много отдельности, внутренней неизвестности ей, остроты́ и чуждости читает она на этом лице, в глазах и сухих губах, в резком изгибе ноздрей и в ясных полуокружьях приподнятых бровей над её глазами. Её ли?

Не привыкла ли она считать всё его своим, повинуясь удобному заблужденью? Не наполнила ли своими измышленьями то гигантское пространство неизвестности, в котором сама плавала, как горошинка в океане? Подобно всему прочему мусору, который океан, сам того не ведая, вечно носит в себе и неизбежно выкидывает на берег…

И в такт мыслям Ляля Гавриловна смотрит ему прямо в лицо, вглядываясь напряжённо, пока он берёт со стола бумагу и протягивает ей:

— По-вашему, что это?

Илья, голубчик мой, случилась натуральная катастрофа.

Приезжай поскорее, пока есть куда приезжать.

Вечный собачий сын и твой друг, N.

Это её записка, которую она сама вручила ему 3 часа назад.

Она берёт её и смотрит на бумагу, прежде сложенную конвертом. На секунду ей страшно, что она не сможет всё правильно объяснить Развалову. В следующий момент её озаряет. Она снова глядит ему прямо в лицо. Всё лицо его – острая бритва, а глаза полны знания себя и всего своего. Так ему ли понять не так?

— Илья Ефимыч, нынче в школе случилась катастрофа, а вот натуральная или нет, так это судить уже вам, – говорит Ляля Гавриловна и невольно отводит взгляд от его затенённых поблёскивающих, острых глаз. Он молча слушает, не меняя колкой отдалённости встрепенувшегося лица.