Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 100 – Галина Калинкина

Официант сделал «круглые глаза». Раздав тарелки с дымящимся рисом, удалился. И даже не отозвался на оклики пожилой пары.

— Хам беспросветный, – заявила Дина и тряхнула пепельной шевелюрой, укутавшей плечи. – Попробовал бы так с нами. А пилав-то без мяса.

— Боже, Боже, как пахнет! Я умираю от голода, – Мушка извинительно посмотрела на подруг и принялась хватать губами горячий рис, – и пусть без мяса.

— Не обожгись, – Вита заботливо останавливала подругу. – Эх, девочки, близится зима. И я замираю, скукоживаюсь заранее. Как вспомню, спать в одежде, месяцами не снимая с себя тулупов, держать в руках волглые предметы. Хлеб плесневел, сахар отмокал. Пробирались по городу кочками, ухабами, рытвинами. Даже в центре оставались зажоры из льда и ямищи, где вынуты торцы. Вспомните Ленивку, Арбат, Лялин переулок. Извозчики то и дело соскакивали с облучка и поддерживали повозку, боясь опрокинуться. Капканы в катакомбах! Неужто всё заново нынешней зимою?

— Виточка, такие зимы пережили! У нас при нуле на кухне склянка с сахарином лопнула. Помню, как осколки сквозь слёзы вытаскивали. Неужто не осилим? Мы научились терпеть. Прежде я вовсе не умела терпеть. Меня страшно возмущало, когда заставляла ждать горничная, парикмахер или кучер. Теперь я жду роли, жду антрепренёра, жду трамвая, жду масла, жду электричества, жду воды, жду, когда кончится дровяной кризис, жду, когда сдохнет красная власть.

— Тсс, тсс, тише, маленькая моя, – Вита положила руку на руку Мушки, сжала кисть. – Всё так, порядка нет и при новом порядке. Но не надо тут.

— Виточка, боязнь сказать унижает и обессиливает. Всюду, куда они сунулись – полный крах, тление, замирание жизни. Бессмысленные, кокаинистские рожи на митингах и собраньях. Но у меня нет иммунитета на хамство. А о чём говорят на улицах и в трамваях? «Помирать пора», «с голодухи и кошку съешь», «где достать керосину». Не скучно ли? Не больно ли? Впрочем, и мы о том говорим.

— Девочки, но я не понимаю вас. Вам скучно? Кругом бурлит. Время словно ускорилось, побежало. На небе зарницы красной зари. Весёлая гроза! Я и на службу-то хожу за весельем. Там на митингах шумно и энергично. Столько новых слов, возбуждающих движение крови: ррреволюция, рреспублика, конституция. Горит наш дом, горит! Ну и чёрт с ним, он слишком стар, развалюха.

— Разве можно это разделять, Дина?

— Да будь проклята твоя русская ррреволюция! – Мушка повысила голос.

Официант у стойки обернулся.

— А она не моя, что вы, девочки?!

— Диночка, на тех митингах жизнь человеческую кромсают. Ведь мучить окружающих – любимое их занятие. А на службе люди не числятся, а зарабатывают себе пропитание. Расскажи о своих, как живёте, – Вита внимательнее вгляделась в подругу. Новые часы на запястье, кажется мужские. Новый костюм из дорогой английской шерсти. И как её пепельным волосам идет цвет перванш. Дине бы сейчас хлыстик в руку, высокий цилиндр на голову и арабского скакуна под уздцы. Амазонка. Редкое умение очаровать любого, кто ей понадобится или просто подвернётся.

Дина отследила взгляд на запястье. Официант принес пирожки горкой.

— Золотые, английские Norton. Да, мужские, и пусть, раз подарок. А это, – Дина погладила рукав жакета, – «Мюр и Мерилиз». Дома всё хорошо. На квартиру никто не покушается. Папка на приличной должности в страховом обществе, правда, оно теперь не частное, а государственное. Он вынужден мириться с местным мракобесием. Но терпит, терпит.