Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 97 – Галина Калинкина

— Вот тот, тот!

— Хотит у нас спальни забрать.

Мальчишки сбивчиво рассказывали воспитательнице про приезжего начальника, грозя кулачками удалявшемуся мотору. Вита на обоих поправила воротники куцых курток с чужого плеча и велела уйти с холода. Потом проводила Лавра до входных ворот, и сама, продрогнув на ветру и пообещав непременно сегодня вернуться домой пораньше, побежала в здание. Сквозь радость несколько слезинок всё же скатилось на снежный пух платка: найдена Алькина драгоценность! Фантаскоп отыскан, выкуплен. Спи, братик, спи и смотри свои туманные картинки.

Липа по дому ходила на цыпочках. Варила саровские щи, томила пшёнку с мозгами. Поставила тесто на пирог. Вроде запашисто и подъёмно. В уме держала сало и ананас – не запамятовать, подать к столу. Нынче вечером будет пир, никак гость в доме. И, видать, гость долгожданный. С утра снова ледащая и долговязый разбежались по своим надобностям. Ушли с сонными лицами, но взбудораженные ночными событиями, веселые нечаянной радостью. А Липа теперь сняла штиблеты и шлёпала по дощатому полу в холщовых грубых чулках, хотя шага её из кухни гостю никак не расслышать: их разделял коридор с застекленной верандой, зала, да и тот сон непробудный, последорожный, сон оздоравливающий, спасительный, каким забылся приезжий. Липа косилась на пухлый сидор, обмякший в углу возле буфета. Рисовала в воображении, чем сидор так разбух, но тронуть без хозяина не смела. Пару раз она на цыпочках пробиралась мимо спальни Виты в зале, прислушивалась к звукам. Но дверь гостевой комнаты молчала. И только зловредный «Макарий» подкарауливал и заставал врасплох: оба раза внезапно зачинал бить в гонг. Липа, будто застигнутая за подглядыванием, бросалась вон из залы на кухню, грозилась с безопасного расстояния «Макарию» кулаком. Плита над печью ровненько шипела жаром. Липа гадала, кто ж таков будет. Гость всё спал.

С крыльца донесся звонок. Липа проворно скинула фартук, вдела ноги в штиблеты и шаркая побежала отворять двери. Неужто так рано кто из чудиков вернулся? Забыли ли чего? Приоткрытую дверь распахнула злая рука с улицы, цепочка дверная жалобно звякнула и повисла. На веранду вломился парнишка в фуражке и распахнутом плаще, что давеча приходил в дом и столкнулся с Липой в воротчиках. Пришедший заглянул в угол за дверью и, хлопнув створкой, решительно прошел вперед на кухню, оставляя мокрые отметины на полу. Липа бежала следом. Потеряв с одной ноги обувку, скинула на ходу и другую.

— Чаво ты? Чаво?

Парнишка заглядывал в буфет, в ларь, отворял шкафчики, высунул голову на террасу дворовую, не поленился присесть и, приподнимая край длинной с кистями скатерти, заглянуть под стол.

— Да, чаво надо-то?

— Где она?

— Хто?

— Греча, говорю, где?

— …Так ты девка?!

— Мешок отдавайте!

— Ага, чичас, отдам вот. Фигу видишь?

— Я ему одному, а он тут баб развёл…батальон.

— Так ты эта… Мировая революция?!

— Барышень себе…кудластых…заводить…фребеличек, детоводиц… И гречку мою жрать?..

Тонька сдвинула Липу локтем и, выскочив в коридор, бросилась к чулану возле девичьей. Чулан оказался незаперт, и за порожком там притулился искомый мешок. Обе девушки громко взвизгнули: одна победно, другая в негодовании. И дальше пошла меж ними упорная борьба за добычу. Одна, наклоняясь, через порог тащила увесистый куль, другая, задом двинув по кожаному плащу, откинула в сторону соперницу, руками ухватилась за мешковину и потащила куль обратно в кладовку. Но соперница очухалась от неожиданного приёма, двумя руками толкнула хозяйку мешка в плечо, и та отлетела по коридору до двери в зал. Мешок увальнем завалился на сторону. Шпагат пеньковый развязался, но ещё держал горловину. Ударившаяся об дверь, казалось, и про гречку забыла, завелась от обиды. Кинулась на соперницу, фуражку сбила, искала волосы – уцепиться: косы срезаны. За ухо схватила, за воротник, потащила верандой к выходу. Обе упирались, сопели, снова в дверь бились, отходили от неё тяни-толкаем, возвращались, не размыкая рук. Крепконогие, широкобёдрые, примерно одного роста стояли друг против друга с перекошенными лицами, жаркими щеками, слезами в глазах и не уступали. Одна за ухо тащила голову соперницы к коленям. Другая, ухватилась за чёрную косу и тоже тащила вниз. Пыхтели. Хрипели. Тонька изловчилась винтом и вывернула ухо из цепкой руки, а сама локтем правым ударила соперницу в лицо, куда-то в скулу, кажись. Тут дверь из зала внезапно распахнулась и разделила дравшихся по двум сторонам. На пороге стоял бледный парнишка с волнистым пшеничным чубом, с редкой бородкой, одетый по-домашнему, в исподнем: мятой рубахе и кальсонах с развязанными веревочками на щиколотках. Под чубом лоб перетянут свежим бинтом.