Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 124 – Галина Калинкина

— Врёт Дарка про артель. На фабрике швецов он работает.

И чтоб усилить картину, добавила:

— У Мировой революции.

Лавр щепу в печь подбрасывал. Замер, не обернувшись. Вита отложила стопку детских рисунков и встревоженно взглянула на Лавра. Но тот, не обернувшись, продолжил топить печь. По напряжённой спине его, по затылку застывшему можно расценить силу новости. Неодолимо тянет положить ладони ему на лопатки, погладить плечи, почувствовать мускулы под рубахой, прижаться к затылку и затихнуть. Потом сказать что-то ласковое. Но он осерчает, приняв прилив нежности за жалость. Удержалась.

— Откуда известно, Липочка? С базара? – Вита вглядывалась в лукавое личико девочки, придумывает ли, правду ли говорит. – И стакан не переворачивай.

— От храпоидолов.

— От каких храпоидолов?

— От чеботарей же. Аркашка рыжий болтал.

Лавр поднялся с корточек, присоединился к разговору за столом.

— Давно знаешь?

— Третьеводни.

— Чего ж молчала?

— Моё ли дело? Вон звонят. Отворять? Твой небось пришёл.

— Сам открою.

Дар, раздевшись, грел руки с мороза у печи. Липа одежду его с веранды принесла и развесила над сундуком за дверью кухни.

— Теперича тута сымай. На веранде деревянно пальто.

— Есть, товарищ Липа! «Стал я, как мех на морозе». Покормишь чем?

— Тя на фабрике твоей не кормять?

— А… все посвящённые тут. Ну чё ж. Садись, братка, за стол, чаю попьем. Чаю-то хоть дадите или прогоните?

Дар суетился, кривился в ухмылке, а глаза прятал. Липа подала кашу ячневую со смальцем в алюминиевой миске и полкраюхи положила ломтями. Тут даже Вита не вспомнила об уговоре, есть в фарфоровой посуде, как прежде, как всегда было. Уселись вчетвером. Дар раскрошил ломоть пеклёванного хлеба в горячую кашу и хватал ложку за ложкой, обжигаясь. Липа разливала по второй чашке чаю. Разлила, никто к чаю не притронулся. Молчали. Липа заёрзала. Лавр на брата глаза поднял.

— Табаком несёт. Табашничать стал?

— Твоё ли дело?

— Может и не моё. А помнишь, как у нас баушка говорила? «Кто курит табак, тот хужее собак».

— Разны у нас баушки.

Опять замолчали.

— И кем ты там? – Лавр внимательно вглядывался в лицо Дара, как будто рассматривал незнакомца. – Тоже по профсоюзной части?

— По механической части. Теперь аттестаты зрелости и похвальные листы не нужны. Теперь всё просто-запросто.

— Не объешься той простотой до тошноты.

— Социализируемся вовсю! Политграмоту изучаем.

— Наново страну придумываете?

— Здравый смысл мирового разума куём. Понимать надо! Вкусна каша.

— Быстро, однако, перековался. Поплёвываете на всю правду мира?

— Сегодня полотно новое на Казанке укладывали.

— Швецы?!

— Так праздник труда объявлен.

— А железнодорожники шинели шили?

— Куражишься? Я в начальники, может, выйду. Как экзаменацию по «Азбуке коммунизма» сдам.

— Вот она чем тебя взяла.

— А что ж? Кем Тонька ходила? Девка из бараков, дочь слесаря. Ты бы видал, слушают её, рты открыв. Когда сидит в президиуме собранья на креслах амарантовых с позолотой – богиня!

— И как же сидится вам в тех креслах ворованных?!

— Проигравшим горе. Проигрывать нельзя. Были на горе, теперь под горой.

— Не соревнуйся с творящими зло и не завидуй делающим беззаконие.

— Знаю, знаю…ни раз слыхал.

— Зачем ты здесь?

— Оглядеться. Из деревни-то не видать, как всё далеко зашло.