Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Мужчина в халате учуял лёгкий женский шаг с самого низу парадного. Сложился в три погибели перед замочной скважиной и разгибался по мере добегания гулкого звука на верхние этажи. За секунду до звонка он распахнул дверь, и сердитая хрупкая ручка повисла в воздухе. Женщина переступила порог, бросила на пол муфту, скинула шубку на руки встречавшему и, не снимая сапожек и шапки-ток, всхлипывая, промчалась к себе в будуар. Мужчина перекинул шубу на руки кухарке и поспешил в комнаты. Турмалайка снова не успела спросить, подавать ли ужин. Спустя четверть часа отужинали с вином, причем в полном молчании. Когда Турмалайка отгремела посудой и отпросилась до завтра, прихватив под мышкой буженину в тряпице, тогда вышел разговор. Мужчина, заглянув женщине в лицо, прочёл настроение по припухшим глазам и носику, капризной линии губ. Теперь выжидал минуты перемены, когда его Гайде снизойдёт. Но Гайде, гадина, гадина, нарочно мучала, нарочно тянула. А как возлегла на белой медвежьей шкуре в дезабилье возле жаркого мавританского камина, то соблаговолила заговорить. Он робко присел в ногах, прикурил пахитоску и протянул ей вместе с медной пепельницей-коброй с распущенным загривком-капюшоном. — Победоносная Москва! А я – лежу на смертном ложе… Муханов! Папку попёрли. Вот как? Уже знает. — Не может быть! Как они так с ним?! — Муханов, куда он теперь? Из управляющих в дёгтякуры? Припекло задницу контре. Поделом барину. — Ты считаешь, я брошу твоего отца? — Муханов, зачем они так с ним? Хамы… А он что особенный, твой папаша?! — Сегодня, милая, стало недостаточным оставаться просто терпимым к советской власти. — Да сколько таких! Кругом в конторах, как в засадах, сидят, ждут конца большевиков. Почему именно его? Нет, тут иное ощущается. Конечно, иное. Умненькая. — Тогда, может, он был неосторожен? — Неосторожен?! Это мой отец! Рушится жизнь моей семьи… Какое горячее бедро…Истерику устраивает, распаляется, стервенька. — Кругом рушится… мир… — Глупец! Красивая блядь человеческая. Неумолимая, холодная тварь. За что, спрашивает? За контрреволюционные настроения, лапочка. — Разве…я…отказываюсь помочь… — Ах, оставь! Я не в духе сегодня. Ну вот. Ну вот так и знал. Чем ты себя делаешь, девка? Договаривай же скорее, стервь рода людского. Вот сейчас задрать розовые маркизетовые шаровары поцеловать щиколотку или рано. Взбрыкнёт кобылка. Попробовать погладить крутой подъем; шерсть медвежья пролезла в щелки между пальцев. Попробовать забраться на икру. Породистая голень… Дурное настроение. Недоговаривает. Не в одной отставке дело. — Чем расстроена моя Гайде? — Расстроена? Растоптана, низвергнута, испепелена. — Говори же! — Я чуть не сгорела сегодня. — Где ты была? — В приюте у Виты. Сначала он зубоскальничал и тешился. — Кто он? Приютский? — Нет. Гнусный тип с насосной станции. Подслушивал. А когда Вита… Он пихнул меня. Вот сюда, в плечо… — Дай поцелую…маленькая моя… бабочка… — Пихнул и я повалилась на стол… — И что он дальше сделал? Вы были вдвоём?! — Говорю же, с Витой. Я опрокинула лампу. Керосин растёкся, вспыхнул огонь. Я, кажется, подпалила мех. — Купим новую шубку. И..? — Никто, никогда не смел так поступать с Диной Талановой. Никто. Никогда. Ты убьёшь его? — Кто он? — Кажется, какой-то Хрящ… |