Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 130 – Галина Калинкина

— Да как повсюду: головы летят.

— Ах.. Чьи же?

— А генерала Дорохова знаешь?

— Дядька такой видный, возле церкви стоит?

— Он самый. Нынче голова прочь…

— Да за что же?

— Видать, забыли, как с казаками спас Верию от французов. Заместо его головы голову Маркса поставили.

— Кто ж такой?

— Красный генерал.

— Лишенько моё… А что ж ещё в Верее есть?

— Ищут тебя там.

— Кто?

— Парень один. Казак.

С веранды послышались голоса и смех.

— Пропусти. Идуть.

Филипп руку опустил. Липа с чашками прошла за полотенцем. Вернулись остальные.

— Ну, друг, собираемся. Отыскалась книжица, полистаешь вечерами. Человек ты Москве новый, зимние вечера длинными будут. Прощайте, хозяюшки. Прямо подарки мне нынче посыпались, на Николу-то. Радость нечаянная.

Лавр собрал одежду с сундука, ушёл провожать. Липа на сундук опустилась без сил.

— Что с тобой? – Вита участливо заглянула в смеющиеся глаза девочки. – Он ли?

— Он.

Стук в дверь.

Зелёный свет дрогнул. Лавр отложил работу, отворил. У порога Вита. Ещё в том же классического кроя костюме, как пришла со службы. Строго, не по-домашнему, убраны волосы. Лицо опечалено, то ли кажется так в полутонах кабинетного света.

— Проходите. Присаживайтесь.

Лавр придвинул гостье кресло, сам уселся на стул и мельком оглядел кожаный диван, хорошо, не успел разобрать постели.

Вита присела на краешек.

— Я впервые тут с тех пор, как Вы дом показывали. Здесь много занятного…

— Всё под рукой. Вот сегодня с музейной свалки принёс. Икона и Псалтирь рукописный. Икона обнаружилась среди книг. Мне собранье красильщиков Бардыгиных поручено разбирать. В отделе «Финифти» лишь числюсь, а так в подвале, куда свалили всё их добро, копаюсь как Гарпагон.

— Холодно там?

— Пальцы коченеют.

— Должно быть, и страшно.

— Очень. Чужую жизнь руками трогаю. А хозяева того добра живы ли? Музейным не до экспонатов, всё резолюции выносят. И что забавно, книги печатные берут в экспозицию, а рукописные и иконы ни-ни. Про иконы говорят, у нас тут не Суриковское училище, чтоб выставки иконописи возводить.

— А эта?

— Эту едва спас. Музейные, конечно, не то, как обследователи из участка милицейского. Те, говорят, сразу об пол или в печь. Но и в бюро полно случайного народу. Собирались в раму вставить.

— В ризу?

— Нет. В раму. Заместо стекла. Стекло нынче, сами знаете, нещечко. А икона – ничто, доска. Ругался. Они там на меня, как на бесперспективного, несознательного смотрят. И тут впервые заметили, похоже.

Лавр рассмеялся.

— Как Гулливера и не заметить?

— Представьте, а мне лишь на руку. Малахольный, говорят. Про икону вот сказали в оправдание, мы б её тыльной стороной на улицу. Представляете? И Павлец снова куда-то запропал. Не посоветуешься.

— Что за образ?

— «Всякое дыхание да хвалит Господа».

— Древняя?

— Смотрите, фигуры длинные, головы маленькие. Зверьки просто выписаны, будто дитём. Блики короткие, прочерченные. Скорее, конец шестнадцатого. Вот от пыли очищу, сниму закоптелость маленечко, и буду просить благословения о. Антония в храм наш внести.

— Непременно благословит.

— А Вы печальная будто? И гости Вас не развеселили?

— Гостям рада. И Липа наша, похоже, рада. Заметили?

— Заметил. Такой и не видел её никогда.

— А как Филипп Вам?

— С виду разумный хлопец. Колчин приобрёл помощника себе. Одному ему трудно за таким хозяйством присматривать. Пойдёт дело.