Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 141 – Галина Калинкина

И видел маму.

Мама раскачивалась на качелях в саду.

Топор-топливо-тепло…

На следующий день Большой и Малый дом пробудились от яркого солнца. На дворе благолепно, ни вьюги, ни следов костра – нерукотворная первозданность. Светило разогрело сосульки на карнизах, и при ослабшем морозе пошла спорая капель. Пошлёт Слово Своё и растопит их, повеет Дух Его – и потекут воды. Воды потекли, а слово не услышано.

Вита и в свой выходной собиралась в приют, к ребятам. Властью рабочие дни объявлены неприсутственными, в связи с отмечанием годовщины расстрела рабочих царским режимом. А в приюте проводили детские дни. Борис Борисыч Несмеянов обещал на хороводы нарядиться Морозом Ивановичем, а Бьянка Романовна готовила себе костюм нянюшки Прасковьи из «Рукодельницы да Ленивицы». Липа увязалась за Витой, пойдут-то через насосную станцию, напрямки. После бессонной ночи вяло собирались, косились на молчащие окна флигеля. Вита разъясняла Найдёнышу: с христианского взгляда надо признать право всех на твоё собственное имущество, но принуждать и насильно присваивать невозможно. Липа язвила «квартирантов», не собиралась мириться и мучилась идеями, одна немыслимее другой, как отомстить храпоидолам. Потому как это неслыханно, чтоб своё отдавать, не зажмурясь. Вот можно бумаги бросовой нарвать к порогу, то к хлопотам и раздорам будет. Или песочную засыпку сделать, как в Верее одна баба сопернице своей делала. А ключи ржавые подбросить – к переменам квартиры. Гляди, съедут, как миленькие. Верный способ дохлая ворона или убитый ёж. Но где ж их добыть нынче?! Вита в сборах и спорах с Липой задавалась совсем другим вопросом: почему Лаврик не сказал о разговоре с Миррой в саду. Ведь в фигуре, вошедшей в метельную черноту сада, она предполагала Тоню Хрящёву, никого больше.

Все Святки, от звезды до воды, грелись худо. И дрова у Евсиковых отложили, так лошади с розвальнями не могли сыскать. В музее ордер дровяной обещали со дня на день и опять тянули. Хотя и морозы пошли на убыль, а всё же стыло на дворе. Истопили уже кадку садовую, корыто с чердака, столик дворовый, ларь из чулана; добрались до горки из зала и комодика кабинетного. Подходила очередь ставен и наличников, дубовых, резных, с навершиями и кокошниками, с берегинями и прибогами, отцами и дедами сотворённых от рождения дома Большого. Вита поддерживала бодрость духа, шутила над коченеющими Липой и Лавром. Но холод принёс оцепенение и безмолвие в комнаты.

«Макарий» встал. Бюргерша не показывалась из домика; какой день вьюжило. Стены Большого дома промерзали до инея внутри, а после отходили сыростью.

Только флигель напротив дышал теплом, там красные швецы заседали.

И мрачнеющие тени укутанных в бесформенные кули тел вглядывались в пылающие светом и жаром окна дома Малого.

— У их и замазка нашлась. Вставили раму-то.

— Какая замазка на таком морозе, Липочка?

— Вылетит, стало быть, рама. Не будет держать.

— Как знать.

— Сызнова Супников повадился. Билетом жёлтым грозит.

— А ты никого другого не видела?

— Кого?

— Так, я…просто.

— А…просто. Дар у швецов шныряет.

— И я догадалась. Не говори нашему.

— Всё одно встренутся.

— Вот пусть встретятся. А ты не говори.

— Гляди, сёдни снова набралось. Теперь ночнины до утра. И как они там под общей покрышкой-то? Бесстыжие.