Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 144 – Галина Калинкина

— Мушечка, не можем мы свои глупости и чужие подлости на Бога спихивать. Я могла бы получше подумать. Не давать такие темы.

— Ну, да проще просить ребят рисовать Русскую Революцию. Нынче всюду одно красное.

— Прежде я протестовала против общественного развития детей. Мне казалась идеалом детства именно родная семья, верное домашнее счастье. Величайшей трагедией детской души, да и материнской тоже, виделось коллективное воспитание. Сейчас мои сироты поколебали уверенность.

— И как дальше?

— Теперь надеюсь на разум Комиссии. Надеюсь на помощь Дины, её Муханова, у него, говорят, «крепкие связи». Надеюсь на Божью милость.

— О, от Дины вряд ли стоит ждать. Не всё благополучно с нашей подругой.

— Ну вот…а я о себе. Так что же?

— Виточка, ужас, ужасный ужас! Кажется, Дина стала социалисткой. Она живёт с большевиком, с заправилой по торговому ведомству.

— Большевик, но не комиссар же.

— Большая ли разница…

— Но ведь её Муханов помог тебе с уплотнившими?

— Помог. Невенчанных можно забыть, как дурное сновидение. Бабушку не пугает даже новый жилец – краском, какого по вакансу вселили. Он из перебежчиков, носит пенсне, бреет бакенбарды на новый манер и напоминает ей великого князя Константина Константиновича. Бабушка так и зовёт его за глаза «князем» и Бога благодарит за освобождение от бакенщиков. А новый жилец не всегда и ночевать возвращается на квартиру, всё больше в Хамовниках при казарме.

— Ах, Хамовники… Папа мой в тамошних казармах квартировался.

— Теперь там красные казармы для отрядов рабоче-крестьянской армии. Но нам очень удобно, из-за нахождения на постое командного состава не положено никого больше подселять. Подборщики перестали к нам вламываться. И главное, одного из них, пустоглазого, раз всего и видела с тех пор. Разминулись на лестнице: я вниз, он наверх. Лифты встали навечно. И не могу себя понять, как встречаю его, патологически пугаюсь до чего-то животного.

— Фантазёрка моя. Господи, ну, хоть у вас с бакенщиками устроилось. А наша квартира кем заселена?

— Представь себе, как съехали артиллеристы от вас, так и пустует.

— Странно. Но я не жалею. Всё к лучшему.

— Я бы так не смогла. Потерять свою площадь и не жалеть. Хотя у

тебя всё благополучно сложилось, а могло бы и не сложиться.

— Не в том дело. Мёртвый дом не вернуть, а живой у меня не забрать. Да и, смотри, сейчас нам открылось, как мало, в сущности, нужно для жизни. Прежде мы обманывались. Накапливали. Одних туфель имела больше дюжины пар. А у меня ведь две ноги всего. Так как же у Дины?

— Ага, у Дины. Присосался к ней торгаш. Синяя борода. Какой-нибудь жирный, рыхлый старик.

— Ну что за фантазия, Мушка? Не расстраивай меня.

— У тебя теперь экономия неприятных чувств? Ну как может выглядеть чиновник по хлебному ведомству? Синяя борода вынимает её красоту. Грустно видеть, как такая грация барахтается и вязнет. Мне стало страшно за Дину. Всегда остросамолюбивая, нынче просто страдающая. Я не свидетель их житья-бытья, но глаза её такие сумасшедшие, не кокаин ли?

— Ну с чего ты взяла? Может быть, она тоже влюбилась? Вон какие у тебя зарницы вспыхивают в глазках. Просто северное сияние.

— Э…нет. Дина холодно о Муханове говорит, ёжится даже. Хотя в остальном она устроена гораздо лучше нашего. Вопроса о топливе не имеет. Сытая. У неё новые хлопоты. Вся поглощена устройством жилища. Бегает по ломбардам, скупкам. Обарахляется.