Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 146 – Галина Калинкина

В Крыму длятся военные действия и никакой возможности пробиться, – разворачивают на подходе. Газеты перебивают друг друга новостями о врангелевцах, слащёвцах, махновцах, оставляющих полуостров. На Дальнем Востоке капелевцы, колчаковцы, семеновцы стоят против красного Уборевича и Блюхера и вот-вот сойдут с земли отечества. Скорее бы кончили; поделили б мир да затихли. Верно говорят, нынче русское небо густо святыми пополнится.

Перед сторожкой Колчин оглянулся на окна бывшего кабинета. Тёмные. Странно, сегодня не заседают. А на днях, в самоё Рождество, такой шабаш в конторе устроили, диву даёшься Христову долготерпению. Инженер поднял воротник, натянул рукава на кулаки и торопко зашагал в сторону Первой Мещанской, надеясь поспеть на трамвай и домчаться хоть на открытой площадке до Виндавского вокзала, где ждёт его холодная холостяцкая койка под солдатским одеялом. Спать, спать. Скорее спать. Гнать время. Ждать, ждать. Мира ждать. Исхода бойни. Своих видеть во сне, драгоценных и единственных. Вот вернутся и спросят: ты с ними? А ведь на советскую службу он пошёл бы совсем по последним мотивам. Но станция, узел, помимо его воли, стали советскими. Надо работать. Праздный человек не держит равновесия. Уйдёт поколение старых инженеров и нет преемственности. Сгинет инженерное дело. Удивительно, как большевистская система умеет развивать подлейшие и низкие позывы. Кому отдавать? Комячейке? Заседателям? Активистам-лодырям? Сторонним? Пролетарские лекторы гаечного ключа в руках не держали.

Всё вышло, как предполагал; поспел на трамвай. На открытой площадке докатил до вокзала. Дошагал до геппнеровских башен. Сил не оставалось на чтение, хорошо, хоть подхарчился в рабочей столовой. Едва разделся, кратко помолясь: «Свят, Свят, Свят еси, Отче, Сыне и Душе», успев пробормотать: какое счастье этот казачок, справный хлопец, Богом посланный и умелый чертёжник. Тут же крепко заснул, не дожидаясь Филиппа, и окунаясь в сон о своих, драгоценных и единственных.

Лишь на следующий день по дороге на водокачку Подопригора рассказал, как за полночь пытался растолкать Колчина, да пожалев, завалился спать сам, отложив до утра рассказ о случившемся вечером в приюте. Самого быстро сморило, весь день продержался на одной каше ячменной, да и та на воде.

Накануне вечером, когда инженер Колчин направился в малярку, Филипп дожидался у конторы Лавра Лантратова. Договорились вместе пойти к заведующему трудовой школой Несмеянову для разговора о шефстве. Вопрос об отстранении Несмеянова и Неренцевой комиссия Наркомата Просвещения отложила и внезапно свернула своё пребывание на территории приюта. Но за нежданной маленькой победой никто не забыл о давней идее «красного управляющего» водонапоркой забрать у сирот два здания: ни приютские не забыли, ни сам Ким Хрящёв.

Когда Лавр и Филипп, пройдя всю территорию станции, зашли на земли сиротского дома, стало не до разговоров. Тут же, на ступеньках паперти Троицкой церкви, обнаружили воющего попа. Старичок, расхристанный, не по морозу одетый, рыдал безутешно, как безутешно плачут малые дети. Бросились к нему: отец, не тужи. Тот за бороду держится, на притвор показывая, и заливается слезами. И через всхлипы поминает Велеса – скотьева бога. Двери притвора распахнуты, колыхаются язычки свечные, елейники на ветру дрожат, на проходе жжёный горох кучками, чуть дальше свечной ящик, заменивший отобранное старинное бюро, опрокинут, перевёрнуты лавки, с паникадила голуби-сизари воркуют. Свежий раскардаш, будто, неуклюжий кто и безрукий, раскурочил внутреннее убранство церквушки, приведя в ужас оторопевшего попика.