Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 154 – Галина Калинкина

— Как Вам нынешняя лекция?

Вита собралась было сказать нечто прилично-вежливое, соблюдая политес. Но тут почти рядом жалобно-исповедально всхлипнул паровоз, будто свидетель всему, и Вита соврать не сумела.

— По-моему, довольно гадко, Вениамин Александрович.

Руденский развернулся к девушке и засмотрелся: несколько мельчайших снежинок нанизались на пшеничные прядки и сложились сверкающим свадебным венцом по-над платком.

— Объяснитесь.

— Тягостное впечатление, когда взрослый умный человек несёт такую чушь. Помилуй, Господи, Вы не стали говорить о монтанизме Тертуллиана и Евангелии как аллегории, что, собственно, было бы абсолютно неуместно.

— Я знал, знал, одна Вы поймёте меня. Вот и не стал разоряться. Те люди не принимают современности, не понимают нового. Это чугунные «башмаки» на колёсах истории.

— И Несмеянов, и Бьянка Романовна, и рабочие, и даже ребята вполне поняли Ваше факирство. Но, Вениамин Александрович, с литургией не фокусничают. Вы выдаёте за религиозный подъём ересь, хлыстовство какое-то. А староверов и вовсе напрасно задеваете. Зачем дырниками, капитонами обзывались? Старообрядчество не есть сектанство.

— Того защищаете… Лантратова… Все апологеты «крепкой веры» носятся с трухлявыми святынями. Разумнее, да просто выгодней, переходить под большие колокола.

— Я тоже из староверок. Та старая рана не зажила. А Вы им снова «Никоновы новины»? А в алтарь с Вами не пойду. Не нужно мне такое равноправие и глупые феминисткие потуги.

— Вы очень изменились, барышня. Я не рад видеть Вас…такой. И крестьянкин платок совершенно Вам не к лицу. Вы даже подурнели, вот.

Руденский провалился в сугроб, вылезая, потерял калошу. Засуетился, полез в «нору», отыскал калошу и с нею в руке, не надевая, заковылял к арке ворот. Вита рассмеялась, так смешон показался ей ковыляющий, весь в снегу, совершенно не величественный Логофет.

Расстались скомкано, в сущности не прощаясь.

Пока продвигался вдоль приютской ограды и искал извозчика перед входом на водокачку, Вениамин Александрович спрашивал себя, почему он, уязвлённый юной гордячкой, совершенно не может на неё сердиться. Столько времени он не видел Виту Неренцеву, столько раз стремился прийти к ней в Алексееву слободу, столько раз укорачивал свои желания, поскольку нет резону ему, в облачении, мозолить глаза пролетариату, заселившемуся в лантратовский флигель. Сколько женщин сейчас радовались бы возможности провести вечер в обществе московской знаменитости и если бы он возжелал… Сколько важных и неважных событий в последнее время составляют вихрь его жизни, несущийся к славе или пропасти. И среди всех этих «столько», «сколько» и «если» вопросом, недоумением, неразрешённой мечтой вставал образ девушки с венцом из снежинок – задевающей, убедительной гордости, притягивающей чистоты, какую теперь так подмывало замарать, унизить, озлить, спортить, как, бывает, необъяснимо вдруг хочется омазать дерьмом не принадлежащее тебе совершенство. Известно, не замарав собственной души или рук, ни у кого не выходило испачкать другого. Однако, не загрязнясь, с чем предстанешь на Суд Господен?

Почему юная воспитательница дефективных примитивов так притягивает его, состоявшегося, не сегодня-завтра – митрополита Всея Красная Руси? Почему так быстро гаснут вспышки страсти к балерине, модистке и вдове капельмейстера и нынешней мадам Руденской? Едва держит Марианна – женщина заметная. Но добытым, тебе принадлежащим, быстро пресыщаешься. Гораздо дольше мучает недостающее. И потом. Есть такой тип женщин: миленьких, внимающих, удобных, умеющих поддержать разговор дур, проснувшись с какими утром в кровати, вдруг прозреваешь: укутан в коконе благополучия – на самом же деле, в паутине, где всё меньше места тебе и в дураках оказался ты сам. Женщины такого типа прозорливы, имеют хорошее обоняние, как правило, они становятся спутницами жизни либо выдающихся, либо хорошо устроенных мужчин. А чувства? Чувства – нечто из другой категории, категории попутных вещей, излишеств. К таким женщинам можно причислить мадам Лохвицкую и мадам Руденскую, отчасти даже мадам Сиверс, нет, пожалуй, мадам Сиверс ошиблась с выбором партии, но сюда никак не отнести – Виточку Неренцеву. Почему тихое, но прочное влечение к неподавшейся так занимает его? Как тягостны неизжитые чувства! Не своей ли сложностью и привлекает она? Как тот мир прошлого – сложносочинённый, наполненный, подробнейший, уступивший место простейшему, заурядному, немудрёному. Как тот мир, от какого легко отреклись, но вытравить не могут. Господи, прости великого грешника и не покинь в неверии его!