Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Суматохой, поднявшейся от Любкиного падения, воспользовалась-таки прачка. Прачке не пришлось долго выяснять отношения с Ванькой, тот, постояв над длинным девичьим телом, неожиданно сдал осаду и заторопился на выход. На воздухе Козочкин жадно глотнул мороза с редкими сонливыми снежинками и по дороге, ходко удаляясь от барака, упрашивал прачку пустить к себе пожить. И прачка на ходу сообразила, присутствие Ваньки под рукой гарантирует покрытие урона. Но до тела не допускать поганца, а неча по чужим сарайкам без спросу лазать, да «бесовок», девок красных, в дому привечать. Мирра недоумевала над Любиным обмороком, не голодная ли, не тиф ли. В последнее время о тифе, сыпном и возвратном, всё чаще приходили вести из Петрограда, и вот-вот чумной волною он ожидался в Москве. Федька, напротив, равнодушно улёгся обратно в постель, натянул тряпьё до подбородка и демонстративно отвернулся к стене от припадочных. Люба открыла глаза, в них непонимание зримо сменялось осознанием случившегося. Любка вскочила на ноги, к стене прижалась, руки растопырив, ища защиты. В комнате лишь двое: брат с сестрою, табурет на боку. И не успев, уврачеваться, закричала, будто ожглась ладонями о мужскую одежду: подштанники с гульфиками да рубахи заскорузлые от поту. — Ты чё?! Напугала. Ну, быват, быват… Мирра шагнула к Любке. Но та отпрянула и понеслась по коридору вон из барака. Мирра повернулась к старшему брату: может, он объяснит закавыку. Федька уснул. Мирра постояла с минуту враздумье и отправилась искать правду к Аркашке Шмидту, уж рыжий-то ей не соврёт. Федьке лень было вставать, но всё же поднялся, накинул крюк на дверь, пошарил за шторкой в буфете, не обнаружил самогона. Зато наткнулся на блюдце с кольцом обручальным и часиками-«запястником». Завалился обратно. Отлежаться с час, с два, и двинуть на водонапорку. Оставлять надолго хозяйство старорежимному управляющему и подручному его – казачку – не резон. Казачок-то, едва пришел, тут же влезает?! Раздорнический характер вносит в рабочие отношения на станции, так и надо доложить наверх, а то, вишь, характеристиками трясёть. Нынче слышишь от рабочих: «Пойдём к Горе, спроси у Горы…». Как будто без того Филиппа и не решаются технические вопросы на водокачке. А заседания цеховой ячейки, резолюции Техкомитета боком, стороной? Теперь забористым и едким словцом казачка ставятся под сомнение решения активистов насосной станции, во как выходит. Надо бы прощупать, да в какой-нибудь ситуации скользкой прижать, носом ткнуть: ты браток, не задавайся, поймали тебя на твоём нейтралитете. Теперь мало быть прослойкой, ты подавайся в ту или другую сторону. И тогда мы – власть, я – власть, будем знать, на какую сторону рва тебя ставить. Сквозь дрёму наплывали мысли о медвежьей башке, о козе Адьке, но чепухе не давала места тяжёлая тягучая мысль. Гнать, гнать, не допускать вредную муку о поражении перед Лантратовым. Шея чесалась от грубой звериной щетины, щёки «горели», должно быть, от тех растворов, какими чучело пропитано. Накануне пили в директорском кабинете. Кому первому пришла в голову идея колядовать, попугать попа местного – не рыжему ли, пройдохе? Козочкина отправили в цех за пилой, башку Топтыгину отпилить. Вдвоём с Аркашкой шилом мишке глаза стеклянные выкалывали, чтоб через прорези смотреть. Башка внутри полая, картон и газеты «царские» вытащили, вот тебе и маска скоморошья. Вроде и закусывали знатно: маханиной, картошкой, яйцами варёными. А поди ж ты, спирт всё победил: и закуску, и осторожность. А закуси плотнее и обошлось бы без разгрома в церквухе. И попа никто бы за бороду не тягал. Но вышло, всё одно, на пользу. Давно пора замшелый Ноев ковчег под склад забрать, перевести туда малярку, мыкавшуюся по разным цехам. Непоправимей другое – как он, Фёдор Хрящев, просил пощады, лёжа на лопатках в сугробе, словно в ледяной гробнице. Крепко сшиблись. Спьяну, казалось, забьёт. А ведь не забил бы. Струсил бы корсак человека убить. Такие, не убивают. Такие сами подставляются. Такие вопросы задают. Задумываются. |